Портрет графа Бафомета
Автор: М. И. Морстейн
Предистория: История о художнике, который соглашается написать портрет загадочного господина. И о цене, которую приходится платить за искусство. Добро пожаловать в промозглый Лондон XIX века.
Томный английский вечер. Дождь слегка покапывал по улицам, смывая накопившуюся грязь с бордюров и прогоняя зазевавшихся гуляк из местных пабов. В воздухе пахло мокрой листвой и чем-то неуловимо тревожным, будто сам город затаил дыхание перед чем-то неизбежным. Кучер медленно вёл свою лошадь, везя влюблённую пару в кэбе, который слегка покачивался на неровностях дороги. Они проезжали мимо одиноко стоящего особняка. Его массивные стены украшала живая изгородь, а росшие у стен деревья скрывали фасад. Среди ветвей проглядывалось единственное окно, где при свете камина в комнате общались двое.
Одним из них был хозяин поместья — статный мужчина с длинными светлыми волосами, глазами, как два ярких сапфира, и белоснежной кожей. Нос его был остр, а скулы прямы. Одет он в синий фрак из сукна высшего качества, под ним тёмно-коричневый расшитый жилет, белая рубашка, на шее — фиолетовый платок. Он сидел в кресле недалеко от камина, положив ногу на ногу, и правой рукой подпирал голову, повёрнутую в полупрофиль.
Вторым же был молодой художник, сидевший за мольбертом. Он был худощав, волосы кучерявы, нос веснушчатый. Одежда его слегка потрёпана, во многих местах виднелись неаккуратные заплатки, а кое-где следы краски засохли так давно, что не отстирывались. Художник усердно писал портрет господина, перебирая разные краски и тщательно прорабатывая черты лица. Особенно он хотел передать глаза, которые ярко блестели, а в зрачках танцевало пламя.
— Вы действительно хотите изобразить себя так на портрете, господин? — спросил он, не отрываясь от холста.
— Да, — ответил ему хозяин особняка, не меняя позы. — Мне кажется, это моя лучшая сторона из двух, хотя и вторая ничуть не хуже. И, вроде, я просил вас называть меня Велиар. Всё-таки мы знакомы с вами уже не первый день, Эдвард.
— Раз такова ваша воля, хорошо, так и будет, — отвечал художник, продолжая работать. — Сразу прошу прощения за вопрос, Велиар, однако мне интересно: где портреты других членов вашей семьи или хотя бы ваши? Не думаю, что у вас я первый, кто вызвался увековечить ваше великолепие.
— Вы верно подметили, мой друг. К сожалению, моя родня не очень любила искусство, считая, что только Бог может творить красоту, — с этими словами его лицо расплылось в улыбке. — Я же, напротив, этим поглощён. Однако до сих пор никто не смог завершить мой портрет.
— Что вы имеете в виду, Велиар? Неужели все струсили при виде вашей красоты?
— Отнюдь, Эдвард, отнюдь. Хотя, стоит, наверное, начать мой рассказ с такого вопроса: вы помните, как мы с вами встретились?
— Как же я могу забыть! Стоял прекрасный майский день, я, как обычно, посещал ежегодную выставку современных живописцев, где и увидел вас. В тот день я больше наблюдал за чертами вашего лица, чем за пейзажами, которые замерли на холстах под ловкой кистью моих сотоварищей.
— Вы, как всегда, льстите мне, Эдвард, — слегка поправив волосы, ответил господин. — Одним из первых, кто вызвался сделать эту работу, был юный ученик Томаса Лоуренса. С ним я познакомился на первой после событий, потрясших весь мир, выставке современных живописцев. Я поразил его своими речами и познаниями, и он сразу же после выставки предложил написать мой портрет. Жаль, он так и не смог к нему приступить. Думаю, для него это могло стать самой выдающейся работой.
— Что же с ним случилось? Не мог же он просто исчезнуть?
— Как раз это и случилось.
— Как? Так просто — и всё?
— Да, будто и не было никогда такого человека. Его вчерашние друзья не могли вспомнить ни имени, ни того, как он выглядел. Даже я стал запамятовать его имя… — улыбнулся хозяин.
— Неужели вы хотите сказать, что так было с каждым из ваших знакомых художников? Тогда почему же я до сих пор здесь, а не где-то на краю мира?
— Конечно нет, Эдвард. Однако стоит отметить, что с каждым из них происходили странные вещи.
— Вы пытаетесь напугать меня, Велиар?
— Нет, нет, мой друг. Скорее наоборот — вдохновить вас на работу. Мне продолжить?
Эдвард хотел отказаться. Слова уже вертелись на языке, но рука сама потянулась к кисти. Он не мог остановиться — портрет будто писался сам, будто холст требовал завершения. Художник сглотнул и выдохнул:
— Да… да, конечно… — ответил он неуверенно.
— Второй, кто попытался запечатлеть на холсте мой лик, — моя возлюбленная. Нет, она не была художницей, хоть её душа и лежала к творчеству. Ради меня она пошла на курсы, потратив значительную сумму. Усердно готовилась, практиковалась, приглашала незнакомых людей. Её портреты были одними из самых прекрасных, что я видел за всю свою жизнь. К сожалению, приступив к моему, она резко изменилась в характере. Стала грубой и вспыльчивой. Вечерами мы ссорились часами, а спать стали в разных комнатах. В конечном итоге у нас произошла большая ссора. В какой-то момент она схватила мой недорисованный портрет и подожгла его о свечу, затем начала поджигать каждый нарисованный ею портрет. Если бы я не спохватился, сгорело бы всё поместье, а так — лишь несчастное левое крыло, я всё равно хотел его… кхм, кхм… сносить.
— А как же ваша дама сердца? Что с ней стало?
— Ах, мой прекрасный лебедь опалил себе крылья. В итоге её пришлось запереть в башне.
— Что вы хотите этим сказать, Велиар?
— Я думаю, тут всё очевидно, Эдвард.
После минутной паузы художник лишь указал, чтобы господин не двигался, а тот продолжил свои мистические повествования.
— Ещё один совсем бросил художество и спился. Бедный Саймон, он был хорошим другом. Я знал его много лет, он к алкоголю никогда не прикасался. Да что уж, ему дурно становилось уже при виде бокала вина. До меня даже дошли слухи, что его видели за употреблением большого количества опиума. Ах, каким интеллигентом он раньше был, вы бы знали! Самый честный и вежливый человек, которого я знал. Он был человеком высшего общества, а сейчас что? Спит в грязи в окружении таких же ничтожеств и чумных крыс.
— С каждым вашим рассказом мне всё меньше хочется заканчивать портрет, — усмехнулся художник, хотя Велиар краем глаза видел страх во взгляде Эдварда. Работа была почти завершена, и Эдвард всё чаще ловил себя на мысли, что не хочет ставить последнюю точку. — Извините, с моей стороны это было невежливо.
— Ничего страшного, все мы люди, и все мы ошибаемся — иногда в словах, а иногда в поступках. Мне продолжить? Остался последний кандидат, что был перед вами.
— Я вас внимательно слушаю, мой друг, — не отрываясь от работы, дрожащим голосом произнёс художник.
— Последний, кто принимался за работу, был сэр Адам Ромни. Возможно, вы слышали о нём.
— Да… слышал… — с неуверенностью ответил художник. — Он преподавал… вроде… месяц назад в академии… правда, в последнее время… про него никто не говорит.
— Действительно? То есть о том, что он попал в психиатрическую лечебницу, вы не знали?
— Что? — удивился гость, чуть не выронив кисть из руки. — Но я точно помню… или нет… как-то душно… или кажется… — Эдвард расстегнул верхнюю пуговицу и провёл рукой по шее.
— Я бы предложил открыть вам окно, мой друг, — усмехнулся господин. — О, это была поистине трагическая история, — продолжал Велиар, и его сапфировые глаза на миг вспыхнули в отсветах камина. — Сэр Ромни был не просто талантлив — он был гениален. Его портреты считались образцом академической школы, его приглашали ко двору, ему пророчили место принца Уэльского. Но когда он взялся за мой лик… что-то пошло не так.
Велиар сделал паузу, наслаждаясь напряжением, повисшим в воздухе.
— Он работал надо мной три недели. Каждый день он приходил ровно в полдень и уходил ровно в полночь. Он почти не ел, не спал, не разговаривал ни с кем, кроме меня. Глаза его горели, как у безумца, а руки тряслись так, что он перемазывал одно и то же место по десять раз. Я предлагал ему отдых, но он отказывался. Он говорил: «Я должен закончить. Я чувствую, что если остановлюсь — умру».
— И что же? — едва слышно спросил Эдвард, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Он закончил?
— О да, — усмехнулся хозяин. — Он закончил. Но не портрет. Он закончил себя. Когда работа была почти готова, он вдруг вскочил, уставился на холст и начал кричать. Он кричал, что видит в моих глазах нечто живое, что они следят за ним, что он больше не принадлежит себе. А потом… — Велиар театрально вздохнул, — он схватил нож для резки холста и попытался выколоть глаза на портрете. Представляете? Он хотел уничтожить то, что сам создал.
— Боже мой… — прошептал художник.
— Мне пришлось остановить его силой, — продолжил Велиар, и его голос стал тише, почти доверительным. — Он боролся, как одержимый, кричал, что я забрал его душу, что я — не человек, что я — пустота, принявшая облик. К сожалению, скандал вышел громким. Приехали врачи, его связали и увезли. Говорят, сейчас он сидит в палате с мягкими стенами и рисует на стенах углём бесконечные глаза. Всё те же глаза. Мои глаза.
Велиар замолчал и пристально посмотрел на Эдварда. Тот побледнел, и кисть в его руке дрожала так, что краска капала на пол.
— Но вы же не думаете, что это повторится? — выдавил из себя художник, пытаясь улыбнуться. — Я ведь не сэр Ромни. Я… я крепче.
— Конечно, крепче, мой друг, — мягко ответил Велиар, и в его голосе послышалась почти отеческая забота. — Именно поэтому я верю, что вы завершите то, что не удалось другим. Вы особенный, Эдвард. Я это почувствовал, когда впервые увидел вас на той выставке.
Эдвард хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Он перевёл взгляд на мольберт и вдруг осознал, что портрет почти готов. Оставался всего один штрих — тень под левой скулой. Всего один.
— Действительно жуткие у вас истории, — произнёс он, поднимая кисть. — Словно на вас наложено проклятие.
— Возможно, так и есть, друг мой Эдвард. Возможно, так и есть.
— Только хочу заметить, к вашему счастью, я закончил. Ещё один штрих — и гото…во… — у художника перехватило дыхание. Он смотрел на свою законченную работу, где в самих глазах читалась жизнь и танцевало пламя, на эти прекрасные черты, которые вдохновляли его, и не мог произнести ни слова. Эдвард положил руки себе на шею, будто пытаясь освободиться от петли, давящей на горло.
Художник упал, хрипя и разинув рот, который изо всех сил пытался поймать глоток воздуха. Велиар встал со своего места, медленным шагом, сложив руки за спину, подошёл к выполненной работе. Легонько касаясь ещё не совсем высохших красок, он рассматривал каждую мелкую деталь своего портрета. Эдвард протягивал к нему руку, пытаясь позвать на помощь, когда его лицо стало синее глаз господина.
Через секунду его рука с грохотом коснулась пола, из разинутого рта потекли слюни, кровь маленькими струйками шла из носа, а зрачки расширились. Господин ничего не замечал — его волновал лишь собственный портрет. Закончив внимательный осмотр, Велиар высказал в пустоту лишь одну фразу:
— Нос слегка кривоват.
📖 Спасибо, что дочитали до конца.
Если вам понравился этот рассказ, я буду рад видеть вас в своём Telegram-канале. Там я публикую черновики, короткие зарисовки и анонсы новых историй.
Погрузитесь в тень:
Вопросы, замечания и просто тёплые слова приветствуются в комментариях. До встречи на страницах следующих историй.