Продолжение классики: Человек, который решил жить по науке (новый рассказ в духе Аверченко)

Часть цикла «Продолжение классики» на ЯПисатель.рф

Пантелеймон Гаврилович Кувыркин был человек серьезный и до того основательный, что даже чихал по расписанию — ровно в семь утра, три раза, не больше и не меньше. И вот однажды прочитал он в журнале статью какого-то профессора о том, что человек живет неправильно, бестолково, безо всякой системы, — и оттого-де болеет, худеет, а главное, недоволен жизнью.

«Батюшки, — ахнул Пантелеймон Гаврилович, — да ведь это про меня!» И решил он с завтрашнего дня зажить по науке. По-настоящему. С таблицей.

Взял он лист бумаги, разлиновал его так, что и землемер бы позавидовал, и вывел сверху крупно: «РАЦИОНАЛЬНЫЙ РАСПОРЯЖ ДНЯ». Букву «д» он в слове «распорядок» пропустил, но заметил это только к вечеру и решил, что наука от одной буквы не пострадает.

Пункт первый: подъем в шесть.

Профессор писал, что вставать надо непременно в шесть, ибо в этот час организм полон сил. Пантелеймон Гаврилович завел будильник, лег и стал ждать шести часов с таким волнением, будто ждал поезда в новую, прекрасную жизнь. Оттого и не уснул до трех. А в шесть, когда будильник грянул, организм, полный сил, послал науку к черту, повернулся на другой бок и проспал до половины десятого.

— Ничего, — сказал себе Пантелеймон Гаврилович, умываясь холодной водой (пункт второй). — Наука требует привычки. Завтра встану.

Пункт третий гласил: гимнастика.

Профессор рекомендовал двадцать пять движений, изображенных на картинках человечком, у которого, судя по всему, не было ни костей, ни стыда. Пантелеймон Гаврилович человек был плотный, комнатной выделки, и на седьмом движении что-то в спине у него хрустнуло — до того выразительно, что жена из кухни спросила, не мебель ли он ломает.

— Это я по науке, Дунечка! — прохрипел он с полу.

— По науке лежишь? — уточнила Дунечка.

— По науке отдыхаю после гимнастики.

Пункт четвертый: рациональное питание.

Тут наука предписывала есть медленно, пережевывая каждый кусок ровно тридцать два раза — по числу зубов, надо полагать, хотя у Пантелеймона Гавриловича их к сорока годам оставалось двадцать восемь, и он всякий раз честно недожевывал четыре раза, отчего мучился совестью. Считал он вслух: «...двадцать девять, тридцать, тридцать один...» — а Дунечка, глядя на жующего и бормочущего мужа, тихонько отодвигалась вместе со стулом и думала свою бабью думу: не пора ли, дескать, звать доктора, а то и вовсе — батюшку. Читать далее →