Как отпилить руку и потерять Бога

После года или больше борьбы с PS Store нам с женой (на самом деле ей, мне было ок покупать игры по кодам) таки удалось купить себе подписку PLUS. А там осталось, оказывается, очень мало ништяков, но вот среди всего извращения ума нашлось таки что-то такое, что стоило подписки. Ну или хотя бы времени, потраченного на нее. Посему я намерен потчевать вас рассказами об этой игре, совершенно не стесняясь в выражениях и не заботясь о сохранности интриги. Будьте готовы к тому, что мое повествование будет густо замешано на бесстыдных спойлерах, самых дремучих личных суждениях и вопиющем патриархате. Я приправлю этот коктейль изрядной долей конформизма, восхитительной узостью взглядов и, чего уж греха таить, легким налетом мизогинии и самыми смелыми сексуальными фантазиями, ибо только так в наше время и можно говорить об истинном искусстве.

Действие игры разворачивается в гротескной, альтернативной версии Российской империи девятнадцатого века. Или самом начале ХХ века. Этот мир подавляет своей холодной архитектурой, стимпанком и гигантскими, я бы сказал, абсурдными объектами, создавая гнетущее ощущение надвигающейся катастрофы. В центре сюжета находится молодая монахиня Индика, которая становится изгоем в собственном монастыре. Причина этому кроется во внутреннем, скажем, юнгианском голосе или бесе, если вам угодно, который постоянно задает ей неудобные вопросы, заставляя сомневаться в догматах и самом устройстве мира. Надеясь как-то когда-то избавиться от наваждения, она покидает обитель, получив поручение доставить письмо в другой монастырь.

Вскоре ее путь пересекается с беглым каторжником Ильей, страдающим от страшного недуга, его рука гниет заживо и воняет. И вот, в отличие от Индики, Илья демонстрирует абсолютную, непоколебимую веру. Он убежден, что говорит с Богом, и его жизнь подчинена строгому божественному плану. Илья стремится попасть в город Спасов к великой святыне Кудцу, веря, что чудо исцелит его плоть и очистит душу. Тут можно задуматься, конечно, кто более из них молодец, один, который постоянно находится под давлением своего Юнга, либо другой, которому его Юнг притворяется богом. При этом один не дает мирно жить в своем религиозном окружении, а другой ведет на верную смерть. Но да ладно, я забегаю вперед.

Именно их совместное странствие закладывает фундамент для главного конфликта истории. Илья неумолимо движется к своей цели, олицетворяя собой заблудшее, но ищущее спасения человечество, отчаянно цепляющееся за веру и божественный порядок. Индика же, ослепленная земной логикой и нашептываниями своего Юнга, неосознанно превращается в инструмент разрушения.

Давайте, друзья мои, заключим некое джентльменское соглашение и раз и навсегда заречемся воспринимать этот мир буквально, ибо буквализм это кратчайший путь к полному интеллектуальному истощению. В нашей с вами жизни прискорбно мало четких ответов, а в вопросах веры их и вовсе не больше. И вот перед нами Ефим Шифрин, чей голос звучит в голове бедной Индики, и называть его бесом значит проявлять вопиющую, я бы даже сказал, вызывающую скудость воображения. С самого начала заметно столкновение духовного послушания и разрушительного материализма диктуемое внутренним Юнгом через рутинные действия. В самом начале игры у нас задача - натаскать пять, 5 я повторю ведер воды. очень медленно, долго, в тишине без музыки без вот этого всего. Ум Индики, подогреваемый тенью Юнга, возмущается этой задачей, ведь рядом есть другой источник, и весь этот изнурительный труд выглядит абсолютно бессмысленным издевательством. в строгой духовной парадигме это классическое испытание на смирение и отсечение собственной гордыни. Индика отказывается принимать то, что не укладывается в банальную логику эффективности, и это сразу маркирует ее как носителя того самого едкого материализма, не способного на абсолютное доверие высшему порядку. Вопрос при этом не ставится - есть этот порядок или нет этого порядка, но есть труд и мысли об этом труде какие то анализы, какие то рефлексии труд делают еще тяжелее чем он есть.

Также сцена знакомства с Ильей очень показательная на самом деле. Давайте попробуем разобрать. Перед нами предстает юное создание, монахиня, послушница, едва успевшая сменить детские забавы на суровую мешковину устава, и вот она оказывается невольной свидетельницей того, как в доме происходит нечто совершенно непотребное и, прямо скажем, вопиюще насильственное. И тут выступает наш многоуважаемый внутренний комментатор с голосом Шифрина, который с какой то почти изысканной жестокостью подмечает, что бедная девочка, простите за прямоту, мочится от ужаса. Это, конечно, реакция вполне естественная, я бы даже сказал, честная перед лицом абсолютного кошмара, но голос в голове идет дальше, внушая ей, что любые порывы к спасению ближней это лишь пустая трата времени в мире, где энтропия всегда берет свое.

Но самый изысканный, самый гротескный поворот сюжета случается в тот момент, когда этот внутренний Юнг внезапно переключает регистр с экзистенциального ужаса на банальный плотский дефицит. Представьте себе этот масштаб интеллектуального свинства, человек застыл перед лицом чудовищного преступления, его парализовал страх, а внутренний голос ехидно шепчет, что, мол, ты сама то, голубушка, давненько не знала мужской ласки. Это же просто ослепительный, сверкающий цинизм. Мы наблюдаем, как в горниле катастрофы человеческий разум совершает немыслимое сальто мортале, превращая сострадание к жертве в мучительное осознание собственного сексуального голода. Это не просто мысль, это целое торжество абсурда, когда свидетель насилия, вместо того чтобы взывать к небесам, вдруг ловит себя на мысли, как же давно я ни с кем не ебалась. Согласитесь, в этом есть какая то высшая, хоть и бесконечно мрачная правда о том, насколько причудливо и нелепо устроены чердаки наших душ.

В какой то момент Индика прячется в шкафу, затаив дыхание. Юнг от разговора переходит к действиям и начинает ее буквально лапать, она видит галлюцинации, черная рука тянется к ней из за спины, и Индика выпрыгивает прямо под ноги эм.. насильника. Вы понимаете, куда я тут веду? То есть вскрывать этот нарыв до самого конца, обнажая всю неприглядную суть этой сцены? Конечно. Ведь если мы начали копаться в этом грязном белье человеческой психики под аккомпанемент голоса Шифрина, то останавливаться на полпути было бы просто верхом эстетической безответственности.

Индика вовсе не растяпа, это было бы слишком просто. Этот голос под платком не заштатный бес, а сам старик Юнг, надевший маску Шифрина ради чистого психологического садизма. Ее воля, та самая, что аккуратно срывала службы в храме, в итоге просто взяла и вышвырнула бедняжку из шкафа прямо к грязным ногам каторжника. Это не неуклюжесть, дорогой мой, это блистательная капитуляция сознания перед собственным подсознанием.

Тут же включается ее изворотливый материалистичный разум. Она задним числом начинает конструировать удобную версию событий, убеждая всех, что выпала из шкафа специально, чтобы отвлечь внимание и спасти ту крестьянку.

А что вообще мы знаем об Индике, чтобы так ее строго судить? Биография Индики до ее появления в монастыре раскрывается через пиксельные флешбэки. Эти пиксели, на мой взгляд, идеально встраиваются в игру, так как они не нарушают общий тон или ритм, а наоборот, постоянно напоминают нам, что это в первую очередь игра. Я вижу тут попытку пройти сквозь четвертую стену и сказать игроку, что, несмотря на всю фотореалистичность сюрреализма на экране, все это понарошку. Это просто игра. То же самое можно сказать и о фоновой музыке в некоторых сценах. Но сделано это не для того, чтобы мы с вами серьезно не воспринимали сюжет, конфликт игры, а чтобы перенесли это ощущение на жизнь в целом. Это все просто игра, или суета, если хотите, пускай и очень серьезная.

До ухода в монастырь Индика помогала отцу, который держал магазин по продаже велосипедов и мопедов. Ее жизнь кардинально меняется, когда парень по имени Мирко крадет у них велосипед. Несмотря на это, между ними завязывается тайный роман. Мирко учит ее играть на флейте, они проводят время вместе, и в итоге решают сбежать в город, чтобы начать самостоятельную жизнь. Для этого побега им нужны были деньги, и они решают украсть их прямо из кассы отцовского магазина. Во время кражи отец ловит Мирко с поличным. У Индики была возможность спасти парня, нужно было лишь признаться отцу, что они планировали побег вместе. Но в этот решающий момент она пугается и малодушно молчит, делая вид, что не причастна. Из за ее лжи отец решает, что перед ним просто наглый вор, и убивает Мирко выстрелом из ружья. Если присмотреться в детали, показанные в игре, то видно все несколько иначе. Отталкивающе, я бы сказал.

Индика с отцом катается на стимпанковском велосипеде. Отец его разбивает и отправляет дочь за инструментами. По дороге какой то цыган разводит ее на велик и уезжает с ним в закат. Позже он же пишет ей, зовет на крышу петь песни, потом трахает ее и уговаривает ограбить ее отца, чтобы вместе с ним убежать. А там испугалась последствий, когда цыгана поймали, и ну слила парня. Восхитительный триумф шкурного интереса над гормональным порывом, не правда ли?

Илья появляется как раз в момент угрозы насилием к Индике, когда та выпала из шкафа. Он устраняет парня. И уходит. Дальше идет по своим делам. Но Индика идет за ним. Что то лепечет про спасение крестьянки. Спасение ею, ну и тебе, Илья, спасибо.

По дороге завязывается перестрелка, Илью опознают. Он берет ее в заложники. Уезжает на стимпанк велосипеде. В дороге теряет сознание, так как у него серьезные проблемы со здоровьем после каторги в лагерях конца XIX века. Индика было уходит, но. Она выбрасывает оружие Ильи, садится на этот стимпанк агрегат и едет дальше с Ильей.

Поговорим об Илье. Хотя тут говорить особо нечего. Нам ничего о нем объективно не известно. Только то, что он сам о себе рассказывал.

Илья родился, вырос в городе Спасове, мама работала на рыбном заводе, от нее воняло икрой, а ему нравилось. Когда то играл на гитаре в кабаке У Баца. Еще у него отсохшая гангренозная рука с присохшей к ней пустой железной кружкой. Из этой кружки с ним говорил Аллах.

Есть ли у нас поводы не верить Илье? Да. Можем ли мы сомневаться в нем как в герое? Конечно. Должны ли мы ему верить? Нет, конечно.

Но обратите внимание. Для того чтобы оправдать Индику в чем угодно, у нас много вводных. Сложное детство, там отец замуж выдать хотел, ебля с цыганами, кража и убийство.

С другой стороны какой то зек с отсохшей рукой, который говорит с Богом в стакане с чифиром. Который считает, что вся его жизнь это путь, замысел божий, и он должен его пройти. Что все задумано так, и надо идти в храм молиться, и может быть, Бог исцелит его руку.

Илья иногда рассказывал о странных эпизодах из жизни зеков, как например про художника говном, которому в конце чики брики сделали за говенное искусство. Потому что не по понятиям.

И вот перед нами разворачивается эта поистине гротескная дилемма, достойная самого ехидного теологического спора, где на одной чаше весов уютно расположилась барышня из приличной семьи, чья сложная судьба соткана из подросткового бунта, сомнительных связей с цыганами и предательства, которое она носит как изысканный, хоть и изрядно помятый аксессуар. А на другой чаше Илья, этот живой сгусток лагерной пыли и нефильтрованной вони девятнадцатого столетия, чей единственный собеседник пустота в жестяной кружке, которую он величает Богом.

В интернетах я узнал что философия Ильи называется провиденциализм.

В отличие от Индики, которая во всем ищет логику и рациональные причины, Илья живет в состоянии непрерывного диалога с Творцом. Для него окружающий мир не хаотичен, а его страдания, включая гниющую руку, не являются случайным несчастьем или биологической ошибкой. Он воспринимает свою болезнь как священное испытание и необходимую форму искупления, без которой его путь к спасению был бы невозможен. Его вера носит предельно буквальный и бескомпромиссный характер если голос Бога ведет его, значит, любые сомнения это проявление гордыни и отступничество. Это тоже где то ненормально, если с перегибами.

Если исходить из позиции мифологизма истории, принимая правила мира игры когда в кадре появляется материальное воплощение дьявола, четырёхрукое рогатое существо, то существование Бога в этой вселенной становится неоспоримым фактом. В такой реальности голос из чашки является не симптомом безумия, а прямой трансляцией высшей воли, доступной Илье. При этом, если рассматривать беса как юнгианскую тень, мы избегаем соблазна свалить вину на внешнюю мистическую силу. В этой системе координат Илья и Индика представляют собой две крайние, гипертрофированные тени человеческой души. Одна тень это Индика воплощает едкий материальный рационализм, который тянет из святого в грязь, стремясь всё обесценить и подвергнуть сомнению. Другая тень, ведущая Илью, выглядит ещё более пугающей она тащит умирающего, разлагающегося человека сквозь снег к храму, превращая само истязание плоти в единственный способ связи с Творцом. Эта пара героев Илья и Индика может восприниматься как Адам и Ева после изгнания или как две составляющие одного архетипичного человека. С одной стороны больное, немощное и вонючее существо, которое в своём отчаянии тянется к светлому, а с другой его же собственный рациональный позыв, разрушающий этот путь холодным скепсисом. Это конфликт духа, ищущего спасения через буквальное, бескомпромиссное соблюдение божественного плана, и ума, который видит лишь физиологическую ошибку и гниющую плоть.

Сравнение с Адамом и Евой здесь напрашивается именно из-за того, что перед нами предстает образ первочеловека, разделенного на две конфликтующие части, которые вынуждены вместе скитаться по враждебному, павшему миру. Если рассматривать Илью как Адама, то он воплощает ту первоначальную, чистую, пусть и наивную связь человека с Богом. Он живет в мире, где голос Творца это непреложная истина, и его задача проста следовать указаниям и доверять плану. Он это дух, который стремится к свету, несмотря на всю свою физическую немощь и уродство.

Индика же в этой паре занимает место Евы, но не в смысле партнерства, а в смысле того самого искушения знанием, которое разрушает первоначальный порядок. Как Ева в Эдемском саду впустила сомнение и потянулась к плоду познания, так и Индика впускает в их путешествие рационализм и скепсис. Она это разум, который начинает задавать вопросы там, где должна быть только вера. Её материализм и попытки всё объяснить логически это и есть тот самый запретный плод, который отравляет путь Ильи. Она вводит его во грех сомнения и буквально ампутирует его связь с божественным, когда решает, что её человеческое понимание ситуации выше божественного испытания.

В какой-то момент Индика начинает допытываться у Ильи, как именно он общается с Богом. Илья на полном серьезе говорит, что слышит голос через предметы например, через ту самую жестяной стакан присохший к руке. Здесь Индика выступает как адвокат дьявола. Она пытается применить земную логику к сверхъестественному акту. Она спрашивает что-то вроде Почему же Он выбрал банку? Разве Ему не всё равно? Илья мучается, его плоть буквально разлагается, но он воспринимает это как часть Замысла а его гонгрену как пропуск. Индика постоянно тычет в него фактами От тебя воняет, Ты умрешь от гангрены, Это просто гниль. Она предлагает ему человеческое решение лечение или ампутацию.

Она даже чуть было его не соблазнааяет. Этот Илья буквально проходит все испытания на своем пути. Сцена у печи это, пожалуй, самый яркий и жестокий пример того, как Индика работает в качестве материалистической помехи на пути Ильи. Оказавшись в укрытии, замерзшие и раздетые, они сталкиваются с самым древним и примитивным испытанием испытанием плотью. Илья как будто делает первый шаг. Сам заглядывает за занавеску туда где голас Индика. Но самое сокрушительное в этой сцене это то, как именно и почему всё обрывается. Индика останавливает процесс не из за внезапно проснувшейся совести, не из страха перед Богом и не вспомнив о своих монашеских обетах. Она произносит уничтожающую в своей простоте фразу о том, что рука Ильи слишком сильно воняет. Это абсолютный, бескомпромиссный триумф холодного материализма над любой духовностью. В момент наивысшей уязвимости она окатывает его ледяной водой физиологической брезгливости, сводя всё происходящее к биологии и запаху гниющей плоти. Она предлагает ему обменять крест страдальца на дешевое тепло человеческого тела, наглядно демонстрируя, что в её материалистичной картине мира доступ к земным удовольствиям возможен только через полную ампутацию духа.

Сцена на рыбозаводе выступает истинной кульминацией всего духовного конфликта, где материалистическая парадигма наносит окончательный, фатальный удар по вере. Во первых локация здесь невероятно символична и работает на идею торжества материи. Огромные туши мертвых рыб, индустриальный конвейер, холод и зловоние. Илья болен друзья мои, он умирает, а его рука гниет и воняет. Это факт. Он теряет сознание, падает. И вот момент когда Индика решила отрубить ему руку, когда Илья на минуту приходит в себя а она его успокаивает - меня просто ошеломил. Я понял она не просто отрезала руку, она совершила нечто настолько монументально непоправимое, что после этого даже небеса кажутся просто пустым, гулким чердаком.

Своим поступком она, во-первых, грубо лишила Илью свободы воли. Он не принимал этого решения в ясном уме, она просто воспользовалась его физической слабостью, чтобы навязать свой, земной вариант спасения. Во вторых, она прямо пошла против высшего замысла. Для ее рационального ума гниющая конечность была лишь медицинской проблемой, биологической угрозой, которую нужно устранить. Но для Ильи это был священный крест, божественное наказание, которое он был обязан пронести до самого конца. В-третьих, она бесцеремонно влезла в чужой духовный путь и переписала его историю по своему. Масштаб этой катастрофы можно сравнить с тем, как если бы кто то из сочувствующей толпы вдруг подбежал к Голгофе, разогнал стражу и просто снял Христа с креста, руководствуясь банальной человеческой жалостью. Ослепленная своим гуманизмом, Индика не поняла, что отменяя физическое страдание, она уничтожает весь смысл искупления. Отпилив эту руку, она ампутировала последнюю связь каторжника с небом, превратив его из мученика в обычного калеку, брошенного посреди зловонного рыбного цеха.

Финал в Спасове ставит страшную и безупречно логичную точку в этом разрушительном шествии материализма. Они добираются до храма. Там Кудец. Именно здесь, в шаге от святыни, монахиня наносит свой последний удар. И самое пугающее в том, что делает она это снова не из злого умысла, а из слепой приверженности формальной человеческой логике. В разговоре со святым отцом Индика прямо признается, что Илья беглый каторжник. Ее рациональный аппарат сработал так, что она решила опереться на институциональные правила. В ее сухом понимании священник связан тайной исповеди и христианским долгом милосердия, а значит, чисто технически, по земным законам, эта информация должна быть в безопасности. Она в очередной раз попыталась встроить живой, иррациональный духовный поиск Ильи в мертвую систему мирских гарантий и предписаний. Естественно, эта формальная логика сработала как смертельный капкан. Священник поступает не как духовный проводник, а как обычный государственный функционер, и сдает их властям.

Этот эпизод гениально закольцовывает всю трагедию. Индика выступает как абсолютный механизм разрушения Божьего замысла на всех возможных уровнях. Она пытается сломить его дух, она буквально перерубает его связь с его Богом, затем мешает ему получить доступ к святыне в храме. Завялась потасовка и прибежавшие городовые случайно застрелили святого отца. Инстант карма так сказать.

Рука не приросла. Молитва осталась без ответа. Под прицелом оружия солдат Илья трижды пытался докричаться до небес, отчаянно ожидая ответа на свои мольбы. Но чуда не случилось, Кудец оказался лишь мертвой механической игрушкой. И вот Илья совершает на первый взгляд абсолютно низкий поступок. Он в панике убегает. Бросает Индику на произвол судьбы, швыряет своей отрубленной, гниющей рукой — тем самым куском плоти, который еще недавно был его священной стигматой и главной нитью, связывавшей его с Творцом, — прямо в людей и скрывается. Напрашивается поверхностный вывод: вот она, прорвалась истинная гнилая натура беглого каторжника. Вот он, негодяй и трус, предавший девушку, которая делила с ним тяготы пути и, в конце концов, спасла ему жизнь.

Но масштаб этой сцены куда страшнее банального предательства. В этот момент перед нами не просто испуганный уголовник, спасающий свою шкуру. Илья здесь это воплощение всего человечества, которое окончательно потеряло надежду на чудо. Брошенная в солдат отрубленная рука это жест абсолютного, раздавливающего экзистенциального отчаяния. Это выброшенный за ненадобностью крест. Илья швыряет в лицо этому холодному, равнодушному миру остатки своей ампутированной веры, осознав, что все его нечеловеческие страдания были напрасны.

Его жалкий побег это метафора того, что произошло со всей цивилизацией из-за разрушенного божественного замысла. Когда рациональный, материальный ум отсекает у человечества связь с Богом, не остается ничего высокого, остается лишь базовый животный инстинкт выживания. Илья бежит не от пуль, он бежит от звенящей пустоты мироздания, в котором больше нет Творца. Вмешательство Индики и торжество её земной логики привели именно к этому жуткому финалу человек, лишенный духовной опоры и чуда, не обретает свободу. Он превращается в напуганного, одинокого зверя, обреченного бесцельно скитаться в мертвом механическом мире.

Индика попадает в тюрьму. Ее ведут по холодным, провонявшим коридорам в тесную камеру. Она остается абсолютно одна. Илья сбежал, растворился в пустоте мертвого мира, бросив ее наедине с последствиями их пути. Теперь на ней висит чудовищное по своей тяжести обвинение убийство святого отца в храме. Земное правосудие, лишенное всякого милосердия, готовится раздавить ее своими бездушными жерновами.

Но именно здесь, на самом дне, ее материалистичный рассудок совершает свой финальный, самый циничный ход. Оказавшись в тупике, Индика не ищет мученичества и не взывает к небесам. Она выбирает абсолютно прагматичную сделку и сама предлагает себя надзирателю в обмен на возможность сбежать. Здесь нет никакого насилия и нет жертвы. Это расчетливый акт купли-продажи, где человеческое тело становится просто разменной монетой для выживания.

Самое жуткое происходит в момент самого соития. Пока свершается этот грязный бартер, Индика не чувствует ни отвращения, ни раскаяния. Вместо этого в ее голове разворачивается спокойный диалог с внутренним бесом. Дьявол не хохочет над ее падением, он иронично обсуждает с ней механику происходящего и абсурдность мироздания прямо во время акта. В этот момент Индика окончательно сливается со своей тенью, превращая человеческую жизнь в пустой животный процесс на полу тюремной камеры.

Выбравшись на свободу, она находит Илью. Но это больше не тот истовый паломник, который готов был гнить заживо ради высшей цели. Она находит его абсолютно пьяным, сломленным и безразличным ко всему. Оказывается, он просто сдал величайшую святыню, тот самый Кудец, ради которого лишился руки и предал Индику, в обычный ломбард за пять рублей и медную трубу. Это и есть истинный, пугающий финал для «духовного Адама», который потерял связь с Творцом. Когда вера разбивается, человек не становится свободным мыслителем. Он деградирует, падает на самое социальное дно и пытается заглушить эту звенящую космическую пустоту дешевым пойлом, буквально продавая остатки чуда за копейки.

Финальная точка ставится в самом ломбарде. Пока пьяный Илья нелепо дудит в трубу, отвлекая ростовщика, Индика добирается до артефакта. Она смотрит в зеркало, в последний раз видит свою демоническую тень, а затем открывает Кудец. А он оказывается абсолютно пустым, в нем даже нет дна. В этот момент ее молитвенные четки разлетаются вдребезги. Это абсолютный, безоговорочный триумф холодного материализма: коробка мироздания пуста, система очков благочестия это фарс, а все страдания были бессмысленны. Илья окончательно спился, променяв небеса на кабак, а Индика осталась совершенно одна в мертвой реальности, где больше нет ни Бога, ни даже дьявола. Только пустой футляр и оглушающая бессмысленность.

И вот здесь кроется главный парадокс, который переворачивает всю историю с ног на голову. Пустой Кудец это вовсе не доказательство отсутствия Бога. Как и атом, который внутри себя практически пуст, эта зияющая пустота не крах системы, а единственное условие для существования настоящей, иррациональной веры. Трагедия Ильи заключается не в слабости его религиозных убеждений, а в том, что он оказался безнадежно оторван от настоящего чуда вирусом материализма.
Индика же в этой системе координат выступает вовсе не как прозревшая мученица, а как слепая, разрушительная сила, прямо противостоящая божественному замыслу. Пусть и неосознанно, ведомая нашептываниями своего внутреннего беса рационализатора, она приземляет сакральное до уровня банальной земной логики. Она заражает пространство вокруг себя холодным расчетом, в котором чуду просто нечем дышать. Заглянув в пустой футляр, она не разоблачает мироздание, она просто уничтожает последнюю возможность иррационального спасения для Ильи, окончательно запирая их обоих в мертвой реальности, где правит только голая, бессмысленная материя.