Санаторий [Глава 7 + FB2]

«Санаторий» — повесть в жанре социальной фантастики, рассказывающая о современном поколении, о его характере, стремлениях и возможном будущем. Молодых людей вычеркнули из системы, выкинули из цивилизации, одновременно забрав у них все и предоставив столько же — свободу нового мира. Но готов ли к ней первый человек нового тысячелетия?

Напоминаю, что любая критика в комментариях только приветствуется.

Игорь задумался, слушая, как гравий звонко хрустел при каждом шаге. Мысли, освободившиеся от мелких забот, отправились в свободный полет. Они, как и месяц назад, ворошили прошлое, поднимая на свет куски воспоминаний.

Только теперь Игорь не сжимал зубы от неутолимой и злобной тоски. Чувство притупилось, оно возникало как фантомные боли на месте потерянной конечности. Жизнь, ампутированная без спроса врача, сменилась на другую, с которой тоже надо было считаться.

Игорь все еще силился понять здешнее общество. Разобраться, как можно запретить любое насилие, собрать весь огнестрел в округе, разобрать на мелкие части и сложить их, как некий памятник, в огромный холм в одном из помещений Дворца, но при этом смотреть на наркотики, которые здесь все-таки водились, как на что-то обыденное и совершенно нормальное. В голове не укладывалось.

Причем как таковых запретов не существовало: люди единогласно и без каких-либо обсуждений делали то, что считают правильным и нужным. Или не делали, будто руководствуясь общим неписаным мировоззрением. А ежели что-то с ним расходилось, то ссыльные это разногласие просто избегали.

Так обычно происходило с людьми, которые, выбравшись из контейнера, напуганные и контуженные, начинали от животного страха заниматься рукоприкладством. От них просто убегали. И не подходили близко, пока те не успокаивались или не меняли свой подход к жизни. Последнее всегда случалось: человек вынужден был меняться под давлением, а точнее, равнодушием единственного здесь общества.

Неделю назад, за бильярдным столом, Игорь как раз спросил Глашу о таких особо буйных “новобранцах”. Тогда он уже перестал пыхтеть и высовывать язык при каждом ударе, поэтому мог спокойно и со вкусом вести разговор во время игры.

Они стояли под ярким светом круглой лампы, о которую с упорством обжигались мотыльки. Стоило сделать шаг назад, и ты пропал бы в глухой летней темноте. Глаша на заданный вопрос лишь пожала плечами.

– Случается. И нередко, кстати. Но зрелища никакого. Все, кто был, давно уже перебесился.

Она наклонилась, подула на непослушную серую челку и грациозным движением отправила шар в лунку. А затем еще один.

– А в стаи не сбиваются? Не берут толпой? – спросил Игорь, с надеждой наблюдая за третьим ударом. Промах. Обрадовавшись, он с азартом начал ходить вокруг стола, рассматривая свои возможности. – Не могу я поверить, что никто не предпринимал здесь излюбленную человеком вещь – взять и обидеть ближнего своего. Одно всегда с другим…

Он после нескольких кругов наконец остановился и прицелился. Поводил кием, все-таки высунув язык, и вдруг передумал, снова закружив вокруг стола. Глаша за ним весело наблюдала.

– Никаких стай, а также прайдов, табунов или косяков, – заверила она. – И почему же все должны быть обязательно жестоки? У нас таких просто мало. Считай, что и нет. Может, они сюда просто не попадают.

– Конечно. Им ведь здесь было бы хорошо, – скривился Игорь, когда шар немного не докатился до лунки. – Невспаханное поле для властолюбцев.

– А вдруг ты один из них? Подлец, терпеливо ждущий своего часа. И не способный к конспирации.

– Ошибаешься. Я люблю исключительно себя и только себя, а настоящие и высококачественные подлецы, помимо этого, любят еще и власть. Поэтому я полностью оправдан, а ты – позор контрразведки.

Глаша прыснула, поэтому удар скосился и шар ударился о борт стола. Она тут же нахмурилась, скрестив на груди тонкие, словно высеченные из мрамора руки.

– Тебе неймется? Неужели обязательно, чтобы все тут грызлись?

– Таков закон, – Игорь, чтобы ударить, перегнулся через весь стол. – И за всю историю, которую я, к сожалению, знаю, закон этот ни разу не нарушался.

Вдохнув, он мастерски толкнул шар, и тот мягко, довольный обращением, тронул второй, который затем медленно упал в лунку.

– Это место особенное, – подняла тонкие брови Глаша. – Ты еще не заметил? Законов, конституции, понятия о праве, как видишь, здесь нет.

– Место, может, и особенное, но люди те же. Привычку все мять под себя так просто не искоренишь.

Еще один удар – сетка трепыхнулась. Игорь уперся руками в кий, рассматривая замысловатую геометрическую фигуру из шаров. Каждый из них ждал хотя бы малого усилия в свою сторону, чтобы перестроиться в новое созвездие.

– Твое неверие в людей просто поражает, – сказала Глаша. – Тебе так сложно представить, что они наконец перестали быть мудаками? Многие, попав сюда из того нелепого, никому не понятного мира, смогли забыть о прошлом всего человечества. Они ведь из нас калек делали. Мы не успевали оглянуться, как попадали в жернова, которые даже секунды не давали задуматься о том, что можно жить по-другому. А здесь все по-другому. Здесь можно без страха проявлять человечность.

Застыв, она сверлила Игоря своими колючими, как ежи, глазами. Тот, отвернув голову в сторону, рассматривал темноту и думал о том, что ему с первого дня в Санатории перестали сниться кошмары. Спал как убитый, без сновидений.

– Мы все читали книги. Забудь об утопиях и антиутопиях. Тут ни то, ни другое, поэтому прекращай напрасно скрипеть мозгами. Мы обыкновенные люди, счастливые и несчастливые, обыкновенно живем, соблюдая обыкновенные истины, известные любому ребенку.

– Не ешь желтый снег?

– Здесь не бывает снега.

Игорь вздохнул и нехотя двинул кием. Шар, не послушавшись, покатился не туда.

– А как же Новый год?

– Пальму наряжаем.

Они немного помолчали. Сверчки мирно шумели где-то в темноте, преследуя свою особенную мелодию. При свете яркой лампы казалось, что существует только Глаша, эта мелодия и бильярдный стол, на котором собралась новая фигура.

Игорю тоже не нравились его сомнения в людях, но он ничего не мог с собой поделать. Его с самого детства приучили к тому, что где-то всегда есть подвох, что всегда нужно исходить из худшего и что вероятнее ты встретишь сволочь, а не порядочного человека. Заповеди, которые берегут человека от беды.

Может, так и впрямь калечат людей. По образу мира, созданного нами. И который мы не хотим или не можем поменять, несмотря на столько призывов, количеством длиной в историю, наконец это сделать… Обыкновенные истины? Дети как раз свою жестокость обычно не замечают, вот и ничего не знают про нее. А она у них бывает самой страшной…

– Знаешь, в том контейнере, задыхаясь от тесноты, я совсем не боялась, – прервала молчание Глаша. Под светом лампы она выглядела художественно. Будто карандашом очертили. – Заснула, представляешь? Все вокруг трясется, на голову падает, а я медленно, спокойно дыша, заснула. И только об одном думала, в сон проваливаясь – вот бы никогда не вернуться обратно. Никогда.

Теперь была ее очередь отводить взгляд, а Игорь завороженно смотрел, как размыкаются тонкие губы на бледном лице.

– Меня тогда в последние месяцы тошнило от людей. Буквально. Случайно посмотрю на человека или услышу обрывок разговора и вдруг зеленела вся, мир вокруг плавать начинал. И все время спешила куда-то, без остановки, будто заведенная. Путалась, опаздывала, забывала, куда шла… И все вокруг тоже торопились, как-то равнодушно, без оглядки. Особенно в метро. Вспоминать противно.

Где-то вдалеке, возле Реки, заухала сова. Игорь на нее безмолвно шикнул, а Глаша на секунду замолчала, словно раздумывая, говорить дальше или нет.

– Ехала однажды утром в вагоне, – продолжила она, вновь смахнув челку с глаз. – Все, конечно, сонные и злые, уселись, как сычи по сиденьям и молчат. И я вместе с ними – музыку слушаю и расписание на завтра прикидываю. Вдруг смотрю, напротив меня мужчина глаза странно трет. В погонах, лет сорок, немного седой и полтора места занимает – солидный такой, а плачет. Видно было, что сдерживался, как мог, но слезы сами скатывались. Я наушники сняла и огляделась. Все сидят, как сидели. Либо не заметили ничего, либо не хотели замечать. Поезд так шумел, что и собственных мыслей слышно не было, не то что безмолвный плач.

Сова наконец замолкла. Через несколько секунд стало ясно почему – где-то во мраке пискнула несчастная мышь.

– Я сразу решила встать, подойти и спросить о… Ну, проявить сочувствие. Не знала точно как, но чувствовала, что подойти надо обязательно. А то… Плохо будет, совсем не хорошо. Но почему-то осталась сидеть. Как приклеенная. Раз станция, вторая, а все как было – поезд визжит, люди сонные, а мужчина плачет, втиснутый меж соседей. Я себе кричу: “Вставай уже! Чего застыла, дура?” И не двигаюсь. А потом вдруг голос мне отвечает, холодный такой и неприятный: “Так пару станций всего осталось. Ты разве успеешь человека утешить? Опоздаешь, силы все потратишь и все как всегда развалится. Себе плохо сделаешь. Забудь. Тебя бы кто утешил…” И досидела, как миленькая. После этого от самой себя тошно стало.

Игорь прокашлялся, думая сказать что-то ободряющее, но не успел.

– Может, я слишком чувствительная, – зло процедила Глаша. – Не повзрослела, как мне любили говорить. Но когда я представила, что тогда весь вагон думал, так же как и я, мне стало совсем плохо. Мол, у самого все плохо… Все бежали, сами не зная куда, и меня уносили с собою вместе. Из-за этого бесконечного бега равнодушие стало выбором. Выбор, который совершенно не подходит человеку. И здесь его нет! Некуда и незачем торопиться, и люди только и делают, что сочувствуют. Может, и не бескорыстно, от скуки или для собственного интереса, но факт остается фактом – никто обиженным не остается. Каждому готовы помочь. Поэтому я и люблю это место!

Разгорячившись, она, не целясь, ударила. Фигура рассыпалась бисером по разным лункам. Глаза пылали, лицо покраснело, воздух наэлектризовался. Глаша быстро спохватилась и, взяв себя в руки, вновь стала серьезной и колючей. Игорь наконец отвел от нее взгляд.

– Не знаю, зачем я тебе это рассказываю, – шмыгнула она носом. – Расчувствовалась что-то…

– Мне говорили, что лицо у меня доверительное.

– Глупое оно у тебя. Это как стенке бетонной плакаться.

– Так вот какие у тебя друзья. Всегда рад заменить такого ценного слушателя. Не каждый смог бы.

После Глашиного удара, на зеленом сукне осталось только два шара. Вид у них был грустный и одинокий. Будто им вдвоем нельзя оставаться.

– Глаш…

– Да?

– Я с тобой согласен, – серьезно сказал Игорь. – Это место удивительное. Можно брать с него пример.

Последним точным движением он закончил игру.

Уютный свет фонарей закончился, и им на смену из-за облаков выглянула луна – полная, с чайное блюдце. Днем она пряталась на краю небосклона и неодобрительно посматривала на солнце. А сейчас от нее исходил яркий, казавшийся тяжелым свет. Звезды можно было увидеть, только прищурясь и прикрыв ладонью глаза, а деревья отбрасывали мглистые тени. Сверчки странно помалкивали.

Игорь поднялся на холм и наткнулся на скамейку, на которую тут же сел и огляделся. На него своими мертвыми окнами молча смотрел Город. Однотипные дома зловеще бледнели в ночном свете. Казалось, что за ними находится чужой и страшный мир, границу которого перейдешь и никогда не вернешься.

Подул соленый свежий ветер. Он взъерошил лохматые русые волосы, забрался под футболку и добрался до сердца. Игорю вдруг стало до жути грустно и одиноко. По телу прошла дрожь, сердце замедлилось, руки похолодели, в горле появился щемящий комок, а глаза покрыла мутная пелена. Он будто посмотрел на себя стороны.

На маленького, забытого всеми человека. Что он здесь делает? Какое он имеет значение? Неужели он здесь нужен? И почему это его называют человеком? Кто так решил?..

Дед, помнится, только про некоторых протягивал, смотря в кухонный потолок и почесывая бороду:

– Да, это я скажу, совсем другое дело.

– Чего? Какое другое? – обязательно спрашивала бабушка, отгоняя затрещиной кота, позарившегося на ведро с молоком.

– Говорю, не скотина вовсе, – качал головой дед и важно отпивал чаю. – Это человеком назвать можно.

Ценил слово, не разбрасывался. И все у него важно было: и чай, и борода, и вибрация кота на коленях. Игорь, уплетающий тогда компот с ватрушками, мог только завидовать такой значительности. Да и сейчас что…

Теплое воспоминание оборвалось и голова противно опустела. Сознание куда-то затерялось. Надо было срочно что-то осмыслить. Впечатления и радости на удивление закончились, и теперь придется обходиться чем-то другим. А почти месяц назад, когда сюда бежал, все отмахивался: “Жить, разумеется” – говорил. Будто мастер подобных вещей. Про одиночество там что-то затирал… Человека, мол, встретить хотел, полюбить, а большего и не надо… И что теперь?

Прозвучал телефон. Игорь, не очнувшись, посмотрел уведомление.

– Сегодня не смогу. Обстоятельства несовместимые с приятным вечером. Извини, – написала Глаша.

Он не ответил и смахнул сообщение вбок. Холод забрался глубже и коснулся костей. Хотелось закрыть глаза и подождать, пока отчаянье уйдет само собой…

Вдруг что-то резануло бледным светом по широким зрачкам. Игорь зажмурился, пришел в себя и сфокусировал взгляд. Вдалеке, в небольшой прорези между домами, отражал луну маленький купол церкви.

Такие церкви у Игоря почему-то вызывали недоверие. Либо деревня, либо поле чистое, либо на отшибе – неправильно как-то, что храм вплотную к жилым домам стоит. Или еще хуже – возле стеклянных офисных зданий или небоскребов. Если можно сверху, из окна, на купола посмотреть, то это никуда не годится. Вся значительность сразу пропадает.

А Игорь только в эту значительность и верил. Где же ей взяться у маленькой квадратной церквушки, окруженной подъездами и притворяющейся белокаменной? Штукатурка кое-где осыпалась, предательски обнажив кирпичное нутро, крест на одном из куполов немного покосился, и оставшаяся мутная белизна была покрыта разного рода надписями. Хотя некоторые из них были замазаны известью.

В окнах ближайшей десятиэтажки горел свет, из нее доносился смех и музыка гитары, с ближайшего дерева шумели птицы. Ночью можно было подумать, что с этим местом все в порядке. Только если не вглядываться.

Игорь толкнул высокую деревянную дверь. Он не знал, зачем сюда пришел. Может, ради любопытства, а может, ради чуда. За время своего путешествия церкви ему были почему-то неинтересны. Даже в качестве ночлега.

Внутри на удивление сохранился приятный запах воска. Наверное, это единственное, что у храма, помимо особенной тишины, нельзя отнять со временем. Луна ярким столпом проникла сквозь окна, освещая тело церкви. Немногочисленные иконы, которые можно было разглядеть в потемках, выглядели плачевно. Надписи, облезлые краски, перечеркнутые лица, осколки. Но так же, как и снаружи, кто-то пытался сохранить все в целости.

Игорь осмотрелся и, почему-то стараясь не шуметь, подошел к золотому, высотой до самого потолка иконостасу. Нащупал дверь, отвернул, потянув, лик святого и заглянул внутрь. Здесь было совсем темно, душно, и кто-то мирно сопел. “Хозяева”, – подумал Игорь.

Он тихо закрыл дверь, обнаружил, приглядевшись, в пыльном углу старый деревянный стул, и обессиленный сел на него. Божьи люди сверлили его глазами, пока он пытался хоть что-нибудь осмыслить.

О чем это я? Ах да…

– О людях. Они здесь и вправду замечательные. Приятные, добрые, в меру воспитанные – все как ты хотел. Изучай, сколько влезет. Что тебе не нравится?

– Не знаю, – честно ответил Игорь.

– Врешь.

– Ладно, сейчас сформулирую. Местные, они, как бы это сказать… Не то чтобы скучные…

– Заурядные.

– Не согласен. С чего бы это? Если смотреть…

– Да, да, конечно, возьми любого – кладезь интересностей, золотая жила, океан возможностей, одним словом алмаз. Так называемая личность. Только алмаз этот нужно сначала нащупать среди мусора, очистить, обработать, придать товарный вид, и только после этого им можно будет восхищаться. Овчинка выделки не стоит.

– А я выходит – чистый бриллиант?

– Ты хотя бы себя не превозносишь.

– Самокритичность – не повод зазнаваться.

– Не в этом дело. Я о другом. Помнишь себя пару лет назад?

– К сожалению, помню.

– Глупый одинокий подросток, рвущийся к людям. Любое мгновение без другого человека он чувствовал, как невосполнимую потерю. Ему казалось, что где-то каждую секунду живут без него. Откуда такое беснование? И самое интересное, почему и как оно закончилось. Стоило оказаться в компании людей близких и к тебе не равнодушных, как сразу интерес куда-то весь исчез. Было совершенно непонятно, что ты среди этих людей забыл. Становилось невыносимо.

– Зря я так с ними. Хорошие были ребята.

– Может, и хорошие. Только они, как и ты, не знали, что им нужно делать. Плыли себе спокойно по течению, переходили через всем известные пороги, приобретали какие-то вынужденные мечты и на выходе оказались в мертвой гавани. Конечно, многие достигли статуса. Одобренного системой в виде диплома и позволяющего быть “самодостаточным” с меньшим объемом труда, чем у остальных.

– Ого, смотри как заносит. Они явно не заслужили таких слов. Это я поддался пропаганде – начитался в детстве всяких книжек из прошлого века… О строителях лучшего мира с голубыми глазами и без темных мест в душе, о людях-титанах.

– О людях, у которых горящие глаза. Которые не обращают внимание на обстоятельства, знают цену времени и идут против течения не из-за подросткового бунта, а с конкретной целью и осязаемой мечтой. Может, выдающимися их и нельзя было назвать, но они к этому честно стремились. Редкая порода человека. И ты такую встретил.

– На свою голову.

– Да, оказалось, что тебе до них далеко. Что глаза у тебя не горят, а так, попыхивают случайным пламенем и что мечту свою на ощупь ты описать не можешь. Проснулась зависть. Черная, ехидная, пакостливая. Хорошо, порядочности у тебя достало, и ты вместо совершения всяких гадостей взял себя в руки и с терпением, достойным уважения, продолжил существовать. Нести свой “крест”, ожидая, когда мечта сама свалится тебе на голову или когда наконец так прижмет, что взгляд будет гореть хотя бы от бессильной злобы.

– К чему это все? – вздохнул Игорь. Глаза святых плясали в темноте. – Я и так все это знаю.

– Вспомни, пожалуйста, еще раз какие здесь люди.

И Игорь вспомнил.