Абсолютный ноль

Степанова спина была размером с городскую площадь. Он сидел возле окна нагишом и поглощал весь свет. Елдак его — бледный и кривой, как сучковатое бревно, — добавлял спине основательности.

Холст на мольберте был чист. Степан поставил на тумбочку стакан, налил пива и разбил в него сырое яйцо. Он взял бутылку беленькой и слегка подлил сверху.

«Буде...» — булькнул Степан и влил содержимое стакана в глотку, минуя рот.

Степан закурил и склонился над своим хозяйством. Краски на палитре смешались в один суперцвет. Степан взял остатки пива и плеснул на засохшую палитру. Он курил и смотрел, как краска размокает. Пару раз он стряхнул пепел мимо пепельницы — прямо в пивную краску.

Зажав сигарету зубами, он взял фильберт и тщательно повозил им по размокшей краске, как будто искал монетку в иле. Он занёс кисть над холстом, прицеливаясь, и мощным росчерком вывел почти идеальный квадрат неопределённого цвета. Степан замер.

— Гуанический кубизм, — сказал я с порога, — или поздний гуанизм.

Степан улыбнулся через жеваную сигарету:

— А вам, филистерам, лишь бы свой нерво-срам прикрыть пост-компостными остротами.

— Нейрокал, Степан, мы, кумеры, прикрываем свой нейрокал.

Я ожидал, что Степан парирует, но он вытянулся в струну, и от этого его спина стала похожа на краснокирпичную стену.

— Крёстные отцы всех стран — соединяйтесь, — выкрикнул Степан и так быстро ткнул сигаретой в воздух над головой, словно хотел выбить третий глаз другу всех детей.

— Меня частности мало волнуют, я вижу картину в целом, — заключил Степан, вернувшись в сознание.

Выкрики Степана неподготовленный зритель принимал за перформансы, но это был «синдром табурета», как называл его сам Степан.

Однажды в армии, когда Степан был дневальным и стоял на тумбочке, случилась оказия с бюстом Ленина. Бюст сам лично на Степана не покушался, но покушались армейские порядки. Степан совершал уставные манёвры при виде старшего по званию и поддевал бюст локтем.

В защиту бюста стоит сказать, что он свой пост покидать не собирался. И уж тем более не имел в планах огреть защитника Родины по темечку. Но изрядная удаль и энергичные взмахи локтем доконали даже изваяние — в один из таких Степановых кульбитов вождь пошатнулся и замер, давая шанс на капитуляцию. Однако Степан орал что-то по-армейски порядочное и уступки не распознал. Поэтому бюст совершил единственный возможный в этой аварийной ситуации манёвр — рухнул Степану на голову.

С тех пор у Степана случались «инциденты».

— Как табуреткой по голове кто-то ударяет, и я начинаю нести чепуху бесконтрольно, — объяснял Степан.

Младшая сестра Степана победила на «Голос. Дети», но победа оказалась необычной. С самого начала всё пошло против задумки продюсера — программный сбой добавил Зинуле очков против кого надо. Сбой заметили сразу, ещё до вывода результатов на табло, поэтому результаты показали всё равно те, которые планировали.

Но после объявления результатов поднялась волна критики: дескать, любим мы Зину, и вообще у вас всё подстроено. Поэтому было принято решение аннулировать результаты. И тогда Зину признали победителем.

Зинуля распорядилась средствами весьма благоразумно и сейчас содержала небольшую сеть маникюрных салонов. Она раз в квартал, подсчитав выручку, отправляла Степану деньги и дорогие принадлежности для рисования. Они-то и были всегда моей целью.

Дорогие краска и кисти Степана никогда не интересовали. Обычно он любил украсть дешёвых акварелей в комнате арт-терапии в местном приюте для алкашей. Меценатом данного приюта значилась Степанова сестра.

Степан никогда не говорил плохого о сестре, но у него всегда играли желваки, когда кто-то упоминал Зинулю. А Зинуля была кругом положительная и содержала кучу народа помимо Степана.

Воровство чужих, дешёвых красок для Степана было частью процесса созидания. Перепродажа дорогих красок Степана для меня была частью процесса поддержания стабильного числа промилле в моей кровеносной системе.

Степан, как настоящий советский интеллигент, пропажу дорогой утвари не замечал принципиально. В этом и заключался устойчивый базис нашей со Степаном дружбы. Мы преследовали одну цель — но разными путями.

Свободное от водки время выдавалось у Степана нечасто. Но когда это случалось, он уходил в себя на многие часы и даже мог не поправляться пивом. Тут даже я начинал сомневаться, насколько Степан был неисправимым алкоголиком.

Рисовал он обычно либо то, что видел в окне, либо нашу общую знакомицу — Марину по прозвищу Влажная.

Марина работала в приюте для алкашей уборщицей. У Марины было подотчётное, поломойное ведро с кривой надписью «ВЛАЖНЮК», что означало наличие у неё фамилии.

Надо думать, публика там подобралась беспокойная, но приют никогда не нуждался в охране благодаря Марине. Она разнимала алкашей и гоняла их ссаной тряпкой — буквально. Порой одного немого появления Марины со шваброй в дверном проёме было достаточно, чтобы урезонить постояльцев. На уровне рептильного мозга они чувствовали угрозу и расползались по своим углам — залупаться себе дороже.

Некоторые вещи происходят, потому что должны происходить, потому что так правильно. Так и было в отношениях нашей троицы. Мне выпала грязная работа, почти сантехническая, — регулярно проверять, нет ли под Мариной неустранённой течи.

Иначе Марина слетала с катушек, излишне побивала алкашей, в приюте устраивали разбирательства, и Степан какое-то время не мог воровать краску. А Зинулиными красками он не хотел рисовать принципиально.

Степан был художником-алкоголиком в классическом стиле, что означало 70 % водки и 30 % рисовальщика. Это в день будний. В шаббат количество водки стремилось к 100 %, а натура рисовальщика — к абсолютному нулю.

И когда Степан не мог рисовать, 30 % рисовальщика превращались в 100 % алкоголика, и наша хрупкая экосистема рушилась.

Поэтому я тоже был своего рода уборщиком.

Процесс написания картин Степана, вне зависимости от их предмета, получался драматичным, если не сказать фатальным. То голубь, которого рисовал Степан, влетал в квартиру и опрокидывал бутыль с пивом прямо в краски. То Марина начинала чудить, пытаясь совершить сальто или сесть на шпагат, и это всегда заканчивалось одинаково — тело Марины вегетативно лежало и ждало возможности заново научиться ходить.

— Пенис-арт зародился, когда ещё комбайнеры х*й не сосали, — начал Степан. — Ещё до этих всех современников, которые любят на брусчатке голыми яйцами лежать... в молодые года я фильберт к каркалыге своей привязывал и бегал в женское общежитие худфака тамошних барышень ублажать, очень уже они смеялись...

— Да уж, цирк на дрожжах... — заметил я.

Он зыркнул на меня и продолжил:

— Видел, как вороны картины рисуют? Везде важен контекст. Если ворона рисовала — это 300 $. А если привязать к органу — уже совсем другой ценник. Жаль, что у вороны пениса нет. Тут, как известно, либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

— Летать им очень хотелось, елда мешала, я так думаю, — подытожил я.

— Гуси, Жора, гуси! Им-то что делать с такой информацией? Ведь гуси и утки прекрасно летают и имеют восхитительный жезл.

— Сомневаюсь, я гусиную свирель никогда не видел.

— В детстве, бывало, слегка надуешь перчатку и средний палец утопишь внутрь, а потом дуешь резко, и он вскакивает, как человеческий неприличный жест. С гусями та же история — гусиная битка молниеносная и поднимается строго по случаю.

— Тогда не знаю, может, предок вороны был неразборчив в половых связях, и потому у него стручок отсох?

— Глубоко... — заключил Степан и некоторое время просто курил.

— Если ты что-нибудь такое изобразишь, — я взял испачканную в темперной краске сигарету и с треском закурил, — можем отдать Влажной Марине, пусть в классе для алкашей повесит. Но мне за это придётся на гудке её сыграть.

— Да тебе это трудовы*будни — что в лоб, что по лбу. — Степан сорвался на хохот и затряс площадью своей спины.

Мне сделалось немного обидно, но не потому, что приходилось работать над Мариной. Было в его смехе что-то от победителя, который занял более выгодную позицию. Поэтому я сказал:

— Твоими картинами только бешеных собак пугать.

Степан надулся и повернул лицо к окну. Облако дыма окружило его голову.

Злополучная Марина имела на меня виды, поэтому регулярно ошивалась у Степана в различной кондиции, в том числе совершенно не литературной. Она была тем осликом, который шагает за морковкой, привязанной над его головой. В каком-то смысле я был похож на морковь — вытянутый и жёлтый от плохой печени.

— В этот раз бездна посмотрит в нас, — сказал Степан и закрепил изображение квадрата в окне кусочками скотча.

В следующую секунду дверь открылась, и в апартаменты влетела Марина.

— Я вам водки принесла и краски ваши сраные, — сказала Марина.

— Вот уже от чего здесь никогда не откажутся, так это от водки, а краской Стёпа пусть жопу намажет и от дворника удирает, — парировал я.

Степан покосился на нас, как будто впервые видел, снял с окна кусок бумаги с пятном и свалил в туалет.

— На большое дело пошёл. — Понимающе кивнул я Марине.

Та залилась идиотским смехом, и сиськи её чуть не вывалились наружу. Я схватил Марину за предплечье, кинул на диван, и увесистый Маринин зад выбил всю месячную пыль. Мы закашлялись и начали ржать. Я закурил, дал закурить Марине. Какое-то время мы просто сидели и курили.

Степан всё не появлялся.

— Он там преставился, что ли? — брякнула Марина.

— Думаю, что такая древняя моль, как Степан, скорее откроет бездну, и она посмотрит в нас, чем сам преставится. Пока в мире есть водка — Степан в безопасности.

— А что за огрызок он с собой таскает? — резонно спросила Марина.

— Картина очередная, — тихо ответил я и выдохнул большой клуб дыма, который смешался с ещё не усевшейся пылью.

— ТАК ЭТО ЖЕ ПРОСТО ГОВНО В КВАДРАТЕ, — заорала Марина.

Нельзя сказать, что Марина была не права.

— Эта картина отражает состояние нашей эпохи — мы ограничены четырьмя стенами, и вокруг нас сплошное дерьмо.

— Да ладно тебе, не звезди, пошли лучше в койку. — На последнем слове лицо Марины сделалось таким, будто она предложила растлить взвод капелланов.

Но в койку мне не хотелось, я взял тактическую паузу и прикурил вторую сигарету от первой. Было жарко. Середина августа. Если подумать, раньше это было лучшее время.

— Марина, ты помнишь школу?

— Я после 8-го класса уборщицей работаю, я школу и не помню толком. Помню только, что стыдно было почти всегда. Поэтому я бухаю.

— Я помню, как мама отправила меня в санаторий. Я был хилым, сейчас вообще мрак, но тогда я ещё и болел постоянно. Я впервые столкнулся с группой детей, которым не было на меня насрать. Мы отлично проводили время, я нарывался на неприятности, старшие ребята шпыняли меня. Мы пердели по очереди на зажигалку в ночи, после отбоя. Мужик в ресторане напротив орал «Смоук он зе Вотер». А на качелях в первый же день ко мне подошла одна рыжуха.

— Ты любил её? — В Марине пробудилось древнее зло.

— Кого? Да обычная качель, скрипела как мразь.

— Рыжую девушку... — Марина как-то неприятно посмотрела на меня.

Я налил себе водки, выпил и занюхал Степановой палитрой.

Большей прелюдии ждать не стоило. Иначе Марина взбесилась бы и сама скинула меня с дивана. Я затушил сигарету, уложил Марину на пыльный диван и исполнил приятельский долг.

Завершив дела, я сел на диване. Елда нехорошо пахла. Я решил, что пора сходить в ванную и окропить себя водопроводной жидкостью. Я встал нагишом, толкнул ногой дверь в ванную и увидел Степана. Он лежал поперёк ванной, как шкура убитого медведя. Листок с коричневым пятном плавал в луже мочи, которая вытекла из-под лежачего Степана.

Картина вполне будничная. Я перешагнул через тело, открыл воду, направил на елдак струю холодной воды и взвыл. Марина с койки дико взвизгнула, а потом заржала. Я закрыл воду, стряхнул излишки на Степана и покинул помещение.

Мне больше не хотелось быть здесь, я собрался и ушёл.

Ближе к вечеру меня скрутила тоска, которая бывает каждый раз, когда я выпиваю изрядно, но недостаточно, чтобы пойти играть в шашки с алкашами из приюта на сигареты.

На случай подобной тоски, или, как говорил Степан, «сплина», я шёл к старому клёну возле огромной стоянки, садился на спиленное бревно и ждал, пока объявятся муравьи и начнут кусать меня за жопу. И тут я увидел его.

Паренёк лет шестнадцати. Небесная футболка с надписью «Маслкар» на спине, такие же небесные широкие джинсовые шорты. Аккуратно подстрижен, красив в своей молодости. Высокий рост, широкие плечи. Он с трудом поставил большую тяжёлую сумку на бетонный блок в тени дерева. Отец его, на голову ниже, вальяжно закурил, выставил ногу и манерно откинул руку с сигаретой в сторону. Так курят отцы, когда любуются своими сыновьями.

Они о чём-то тихо беседовали. Парнишка показал свой ремень под майкой. Они с отцом засмеялись. Вдали стояла большая группа детей — на море? В лагерь? Парнишка должен был присоединиться к ним. Середина августа. Лучшее время.

Я снова вспомнил рыжую.

Помню, мы лежали в одной кровати. Играл агрессивный электронный бит на её Sony Ericsson. Прошло около часа. Она лежала, закрыв глаза, и ждала.

Мне было странно с этой девочкой. Мы ходили, иногда держались за руки. Я до сих пор помню, как она однажды выдохнула сигаретный дым мне в лицо и её губы были очень близко к моим.

Помню, как один толстый паренёк-рэпер спрашивал меня, зачем я ошиваюсь с ней. «Вы мутите?» Я сказал, что нет. Тогда он даже немного возмутился, мол, зачем вообще это всё? Я понимал это, поэтому встречался с другими девушками.

За неделю до моего отъезда она оставила листок. На нём был адрес, номер городского телефона, и она сделала ещё ремарку: «Пиши, сучка». Я действительно боялся её.

Помню, как она и её подруга истерически смеялись после того, как увидели меня целующимся на последней дискотеке. «Все пересосались!» — смеялись они, а рыжая смеялась особенно.

В этот вечер мне сделалось тяжело и тревожно. Я поймал рыжую в сумерках возле входа в корпус. Мы стояли какое-то время молча. А потом произошло что-то невероятное: мы стремглав бросились друг к другу в объятья. Эти объятья — такая поздняя награда, такой близкий конец. Я бросился бежать, меня злило, что я должен делать вид, что ничего не происходит. В общей ванной комнате я ударил в стену рядом с зеркалом, когда паренёк спросил меня встревоженным голосом, что у меня с рыжей.

А на следующий день я не смог найти рыжую. Меня проводила до калитки другая девушка, это было буднично и спокойно — она хорошо провела время с временным парнем. И я уехал домой. Это был мой последний год в санатории. Я слишком вырос, чтобы вернуться туда - детей старше 16 лет в детский санаторий не пускают.

Я не стал писать рыжей и не поехал в Ставрополь. Я был очень мал и думал, что впереди вечность.

Но тут уже ничего не попишешь: нужно жить в этом теле — пост сдать не получится.

Я встал, кинул окурок на землю и пошёл по своим делам.

Я очень сильно переработал рассказ уже после финальной версии, фактически сделал его заново. Наверное, это где-то пятая итерация. Думаю, что теперь я точно его завершил, как хотел. Поэтому я публикую его заново. Старую версия с сайта я удалил.