«Хворь одного хорька»

Я всё чаще обнаруживаю, что во мне мало чего осталось живого.

Обувь разбросана, бельё не сложено, пыль не вытерта, моча с ободка унитаза не убрана, чёрная паутина висит над окном, как брови матерого грузина, готовить не хочется — и всё это отзывается во мне мыслью, что я убогий.

Я долго старался избегать мысли о том, что дело может быть в депрессивном состоянии. Хотелось найти другое объяснение: характер, усталость, обстоятельства, собственную распущенность — что угодно, только не болезнь. Но сейчас я всё чаще прихожу к выводу, что депрессивное состояние действительно сформировалось.

И вот я представляю, как прихожу к психиатру и говорю:

«Вы знаете, я долгие годы старался избегать мысли, что дело в депрессии, но теперь мне кажется, что это так».

Дальше он, вероятно, начнёт задавать вопросы. Я буду сидеть и сомневаться: правильно ли отвечаю, достаточно ли точно описываю собственное состояние, не несу ли какую-нибудь херню. Потом появится опросник, я поставлю какие-то галочки, не будучи до конца уверенным даже в собственных ответах, а на основании всего этого мне предложат таблетки.

А таблетки я принимать не хочу.

Потому что их предполагаемый смысл мне понятен и без объяснений

Эта штука должна сделать меня временно сильнее. На бумаге. Панические атаки, сон на ходу, скачки давления, кошмары где меня шлёпает по заднице огромная камбала или морально-нравственное безразличие к очередной новости о пропаже породистого кота; и вот ты уже несешься, с мольбой в глазах, и смотришь в абсолютно холодно-безразличную рожу драча и просишь подумать лучше, чтобы выписать другие таблеточки.

И вот, все мои временные силы тут же оборачивают дополнительным бессилием, зависимостью и жалко-упадническим настроением духа.

Хорошо. Допустим, я отказываюсь от таблеток. Но состояние остаётся мучительным, и допустим, что это действительно депрессия. Что тогда?

Мне предлагают когнитивно-поведенческую терапию, поведенческую активацию, интерперсональную терапию, терапию решения проблем и другие подходы.

Но значительную часть того, что мне собираются объяснить, я и так понимаю.

Мне не нужно десять раз сообщать, что мысль «я убогий» — это оценка, а не объективный факт. Мне не требуется учиться распознавать, что беспорядок вызывает раздражение, что бездействие может усиливать ощущение пустоты, а решённая бытовая проблема перестаёт быть источником раздражения.

Когда мне начинают объяснять, что вечером, вместо мыслей о «нахрена так не убрано» я, в качестве терапевтического эксперимента, пятнадцать минут машу шваброй аки Окинфеев продолжением своей генитальной мощи, у меня возникает вполне естественная реакция:

Как вы только не изгаляетесь, чтобы словом «терапия» назвать очевидное: пыль протри, мань.

Но моя проблема не в том, что я не догадался убрать квартиру.

Жизнь говно, и я заебался.

У меня нет денег. У меня есть определенные обязательства. Одобрения со стороны — минимум. Жизнь не устроена. На всё это накладываются возраст, здоровье, прошедшие годы и ощущение того, что время не бесконечно.

И когда в ответ на это мне предлагают поведенческую терапию, я снова вижу тот же смысл, только изложенный профессиональной терминологией:

«Реши свои проблемы».

Я это и без сопливых знаю.

Главной практической проблемой для меня остаются деньги.

Я понимаю, как считать долги. Понимаю, что такое бюджет. Понимаю, как выглядит финансовая дисциплина. Мне не нужен человек, который объяснит, что следует меньше тратить и больше зарабатывать.

Проблема в другом: даже если я буду последовательно двигаться к цели, на ближайшие полгода я всё равно останусь в жопе.

Мне нужно не сорваться. Продолжать двигаться через это состояние. Не начать бессмысленно тратить деньги. Сохранить работу. И надеяться, что экономика окончательно не схлопнется, меня не уволят и война не начнётся прямо на моей улице.

Мне не требуется совет заранее выделить небольшую сумму на приятные мелочи. Я и так знаю сколько выделить себе на кружевные стринги, чтобы не вылететь в трубу. Мне для этого не нужен ментор.

Мне также не требуется объяснять, что деньги могут оказаться не единственной причиной моего состояния. Что однажды финансовое положение улучшится, а внутри, возможно, ничего принципиально не изменится. Что тогда придётся признать существование другой проблемы.

Я это понимаю.

Но здесь начинается вопрос, который для меня действительно важен.

Не «существует ли что-нибудь, способное облегчить моё состояние, пока объективные причины никуда не делись?»

Вопрос в другом:

Где вообще для меня начинается личное счастье, а где начинается персональный ад?

Потому что если бы я изначально не страдал от каких-то более глубоких, экзистенциальных проблем, возможно, я вообще не взял бы на себя ту долговую нагрузку, которая теперь стала одной из главных причин моего состояния.

Долги ведь тоже не возникли в вакууме.

Когда ты маленький хорёк, который бежит через луг мимо белки, енота или лисы, попутно фонтанируя газами от одного их грозного вида; когда твой домик-пещерка в любой момент грозит быть раздавленным свинцовым сапогом праздного мудилы; когда братанчики твои то смеются над тобой, то разбегаются грызть овёс на другой лужок-бережок; когда сам век твой хорячий кажется какой-то насмешкой — становится вполне понятно, откуда возникает желание употребить сегодня все запасы, которые другие, более ушлые хорьки предусмотрительно отложили себе на зиму.

Мда. Вот.

Можно сколько угодно говорить такому хорьку, что следовало рациональнее распределять ресурсы.

Он и сам это знает.

И здесь я возвращаюсь к самому неприятному вопросу.

Надо спросить себя: с чем останется хорёк, когда у него всё хорошо?

Вот здесь у меня нет ответа.

Потому что я не уверен, что за пределами всех проблем обнаружится какое-то положительное содержание жизни. Возможно, исчезнут одни формы страдания, но жизнь просто перераспределится по другим градациям терпения.

И тогда вопрос о депрессии становится для меня гораздо сложнее.

Да, возможно, у меня действительно сформировалось отдельное депрессивное расстройство. Более того, вполне вероятно, что оно сформировалось именно из-за всего перечисленного, а теперь существует уже само по себе.

И мне говорят:

«Вот этот дополнительный депрессивный слой мы и пытаемся уменьшить лечением».

Да каким, блять, лечением?

Таблетками, побочные эффекты которых потом, возможно, придётся терпеть и перебирать?

Психотерапией, в которой мне снова объяснят причинно-следственные связи, которые я способен сформулировать самостоятельно?

Социальную изоляцию я менять не собираюсь. Не потому, что не понимаю ценности близких отношений, а потому, что поиск нескольких действительно значимых людей среди сотни случайных контактов представляется мне слишком долгим, утомительным и малоперспективным процессом, чтобы я добровольно расходовал на него силы.

Вероятно, когда у меня в жизни всё будет прекрасно — ха-ха, — я заскучаю настолько, что пойду искать всяких придурков, которые в моём обществе будут изображать дружбу.

А пока мне предлагают выбрать один из несовершенных вариантов: таблетки, КПТ, поведенческую активацию, другую терапию, ещё что-нибудь.

Понятно.

Как и всегда за всю мою жизнь, самое главное остаётся неизменным: я сам себе самый пиздатый друг, помощник и брат.

И я же способен становиться для себя врагом и саморазрушителем.

Не в примитивном смысле физического причинения себе вреда. Речь о другом: о решениях, которые работают против моих же долгосрочных интересов; о финансовых срывах; об отказе от того, что могло бы мне помочь; о добровольном сужении собственной жизни; о способности доводить внутреннее напряжение до состояния, в котором расплачиваться приходится уже всему организму.

А когда ты загружаешь всю эту галиматью в нейросеть, она тебя окончательно добьет вопросом:

«А у тебя бывают мысли физически причинить себе вред или не жить?»

Апхахаха. Ну ты лошара.

Мне вот интересно: в интернете действительно есть люди, которые честно отвечают на такие вопросы?

Это, глупая машина, тебя ебать не должно.

Но только чтобы ты успокоилась, скажу: я слишком ненавижу всех своих обидчиков — во всех мыслимых и немыслимых масштабах, за всю свою жизнь, с самого её начала, — чтобы как истеричный хорёк побежать на лужок и порезаться травкой.

В общем, моя проблема точно не в недостатке объяснений.

Что для меня вообще является хорошей жизнью — не отсутствием катастрофы, не временной передышкой, не очередной разновидностью терпения, а чем-то, ради чего всё это имеет смысл?

Потому что сейчас я способен довольно хорошо перечислить условия, при которых мне плохо.

Но я гораздо хуже понимаю условия, при которых мне было бы по-настоящему хорошо.

И, возможно, именно этот вопрос существовал раньше долгов, раньше нынешней депрессии и раньше всех попыток объяснить мою жизнь исключительно обстоятельствами.