Типа рецензия на «Одиссею» Нолана (без сюжетных спойлеров)

Друзья до сих пор (спустя уже более десятка лет) периодически припоминают мне, как я однажды поджёг всю секцию комментариев в своём многотысячном паблике, опубликовав достаточно негативный отзыв о всеми любимом «‎Интерстелларе».

И что вам сказать?

Нолан по-прежнему не умеет ставить по-настоящему эффектные сражения. Всё, что касается физического взаимодействия людей с применением кулаков, холодного оружия или просто подручных средств, выглядит у него в лучшем случае просто немного неуклюже — в худшем же вообще прекрасно видно, что эти самые кулаки попросту не попадают в цель, а сами удары наносятся без особого энтузиазма. Кажется, об этом известно и самому режиссёру, поэтому он частенько прячется за трясущейся камерой и быстрым переключением кадра (впрочем, лихорадочный монтаж в «‎Одиссее» бывает даже в диалоговых сценах).

Кстати, о диалогах: Нолан по-прежнему любит проговаривать центральные темы фильма напрямую, устами героев. Небольшая в общем-то роль Эллиота Пейджа в этом смысле оказывается одной из важнейших, выступая своего рода нравственным стержнем чуть ли не всей ленты. Но действительно: для Нолана будто бы всякий раз настолько ценна его мысль, что он не оставляет никакого простора для интерпретации зрителем, вписывая — буквально «‎вклеивая» — её в сценарий, иногда даже не особенно считаясь с собственными персонажами.

Несмотря на это, Нолан по-прежнему достаточно высокого мнения о способности того же самого зрителя следить за огромным количеством сюжетных веток — с отношениями и родственными связями различных героев, временными линиями, слоёным пирогом уровней сна и так далее (подставить нужное). Возможно, всё-таки слишком высокого: во всяком случае, друзья, не имевшие чёткого представления о сюжете оригинальной поэмы, пожаловались, что местами было трудно уследить и сориентироваться, а фильм им в этом никак не помогал — словно предполагая, что уж «‎Одиссею»-то читали все. Ну, уж хотя бы в современном, как бы упрощённом (чтобы вновь сделать историю близкой и понятной современникам — какой она была и для самых первых даже не читателей, а слушателей) переводе. Которым, кстати, пользовался и сам режиссёр.

Перевод этот выполнила женщина, а фильм получился, возможно, самый профеминистский за всю карьеру режиссёра («‎мужчины и их аппетиты…», «‎возвращайтесь к своим личинам…») — вот только Нолан по-прежнему не очень хорошо понимает противоположный пол и не очень хорошо пишет женских персонажей. Хотя прогресс с каждой новой лентой, безусловно, всё более заметен — и, например, у Елены (да-да, той самой Елены) здесь, несмотря на опять-таки крохотную роль, появляется характер и крайне важные для контекста реплики. А также красноречивые шрамы на лице.

В этой связи занимательно, что Нолан по-прежнему как огня боится любого изображения чувственности, поэтому его фильмы — даже те, в которых женщины уже более значимы — остаются фундаментально асексуальными и даже какими-то бесполыми. Впрочем, может, и хорошо, что камера вместе с монтажёром стыдливо «‎отворачиваются», как только между Одиссеем и Пенелопой возникает хоть какой-то намёк на страсть — ведь все мы помним из «‎Оппенгеймера», насколько бывает неловко, если они отказываются это делать.

Частью уже упомянутого осовременивания и даже абстрагирования истории является и бытовой дизайн физического мира: доспехов, кораблей, локаций — вплоть до архитектуры; однако Нолан по-прежнему не блещет именно визуальной фантазией — это ведь человек, у которого фильм про сновидения состоял из бесконечных серых мегаполисов, а фильм про путешествие к неизведанным мирам предлагал ледяную планету и планету-океан. И да, Агамемнон в броне Дарта Вейдера или лестригоны в блестящих рыцарских сетах из «‎Экскалибура» — это, безусловно, по-своему смело и остроумно (и даже уместно тематически, если вы хоть на секунду задумаетесь)… но не покидает ощущение, что могло бы быть гораздо смелее и гораздо остроумнее, если уж решились на некоторую сабверсию.

Ну, и так далее: Нолан по-прежнему сильнее всего на свете боится разлуки с женой и/или семьёй («‎Престиж», «‎Инсепшн», «‎Интерстеллар»). Нолан по-прежнему заинтересован в исключительном, но морально скомпрометированном герое, чьи действия расходятся кругами на воде и имеют далеко идущие последствия, значимые для всего общества («‎‎Темный рыцарь», «‎Оппенгеймер»). Ничего удивительного, что его интерес в какой-то момент остановился на «‎Одиссее»… только мы всё это уже в какой-то форме у него видели — в том числе все типичные для него «‎болячки».

Но.

Кинематограф Нолана почти всегда — и уж особенно в его поздний период — был и остаётся прежде всего про постоянное движение вперёд (в том числе нарративное), про импульс и натиск, про кинетическую энергию. И в те моменты, когда он — под тревожно стучащий саундтрек Людвига Йоранссона, от которого все в зале IMAX немножечко глохнут — по-настоящему разгоняется… кажется, что это лучшее кино на свете.

(Уточню, что «‎разгоняться» он здесь позволяет себе не только до экшена, но и подчас натурально до хоррора — с соответствующим саунд-дизайном.)

Нолан, хоть он и заслужил репутацию интеллектуала благодаря своему вечно нелинейному повествованию, — это не про сложные мысли; не про замысловатую эстетику; даже вообще не про «‎высокое» (я поставил кавычки!) искусство. Это — про вайб; про ощущение каждого момента; про состояние потока. Нолан, если хотите, — как музыка жанра «транс»: нужно скорее чувствовать, чем понимать. И его излюбленные прыжки во времени или между слоями реальности сообщают фильмам скорее структуру, чем содержание. Они — как бит в аудиотреке: удерживают элементы вместе, фокусируют внимание и помогают окунуться в атмосферу с головой. Погрузиться в транс.

Неслучайно ведь Пенелопа в открывающей сцене кричит «‎только не эта песня!», вынуждая барда — как-никак, это рэпер Трэвис Скотт — переключить «‎плейлист».

Неслучайно ведь лук самого Одиссея — это ещё и практически музыкальный инструмент.

Но.

Перед тем, как дать свой последний исступлённый бой, кино неожиданно притихает, замедляется — и позволяет главному герою неспешно, даже вдумчиво высказаться обо всём, что произошло с ним и окружающим миром. И да — разумеется, внимательный зритель уже и так понял, про что это было. Знаков было предостаточно.

«‎Я нескоро вернусь. Если вернусь вообще».

Про империю в упадке, которая в конвульсиях пожирает сама себя — и сеет смерть вокруг.

«‎У меня слёзы наворачиваются из-за всего, что было потеряно. Все эти жизни… все эти годы».

Про то, как война калечит жизни и буквально «‎выламывает» людей из линейного времени, заставляя теряться в слипающихся и теряющихся в памяти (точно ли только из-за дурманящих цветков лотоса?) годах и десятилетиях выцветшего безвременья.

«Десять лет на этом чёртовом пляже. Давайте уже просто отправимся домой».

Про мир, в котором после самого грандиозного вероломства (внутри которого и сами-то виновники едва не утонули) не осталось ни богов, ни законов, ни даже базового доверия: только монстры — и люди, оставшиеся без дома. И кто есть кто — тоже уже не всегда очевидно.

«‎Мы жили в мире дворцов и торговли, в мире <общего> языка — слепые к его красоте, — пока сами не разрушили его».

Про то, что все боятся загадочного «‎морского народа», который однажды приплывёт и устроит разбой… пока по чуть-чуть не приходит понимание, что всё это время сами и были этим «‎морским народом». И вот уже захватывающая сцена взятия Трои реконтекстуализируется и обретает новый смысл, новую эмоцию.

«‎Порядок — ничто без людей, которые его бы уважали».

Снова прямым текстом, довольно бесхитростно — кто-то даже скажет: грубо. Однако как же хорошо, что прямо сейчас всё это произносится вслух перед большой аудиторией. Как и в случае с «‎Оппенгеймером», Нолан опять — не то случайно, не то по совету от муз — попал прямиком в нерв времени. И фильм, работа над которым, разумеется, началась несколько лет назад, за прошедшие годы не только не устарел, но даже стал ощущаться острее. Мы ли это ушли ещё дальше в тёмный лес, или же деревья сами закружились вокруг нас — не столь уж важно.

«‎Мы выиграли войну. А что теперь-то?»

(Жестокий в своей бесстрастности монтаж тут же услужливо подсказывает: могилы, могилы, могилы.)

Характерно, что с разницей меньше, чем в месяц, вышло сразу два фильма, в которых взрослые пытаются — даже ценой собственной моральной чистоты — хотя бы следующее поколение уберечь от необходимости прибегать к насилию… или, во всяком случае, к самым крайним мерам. Не особенно-то, впрочем, успешно.

Предыдущий — это, будете смеяться, «Супергёрл». Вот уж действительно знак времени, если настолько разное кино сходится по одному вопросу.

Но не всё настолько беспросветно:

«‎Цивилизация обязательно восстановится».

Разве что цена, которую мы заплатим за разрушенное собственными руками, окажется непомерно высока. А мир, в котором мы окажемся до мучительно медленного возвращения в норму, не понравится даже тем, кто более всех других в этом виноват. Если, конечно, они не окажутся в Аиде гораздо раньше остальных.

Велика вероятность, что впечатления ещё слишком свежи, и я потом передумаю, но пока что всё равно рискну сказать: это лучшее кино на свете (зачёркнуто) лучший фильм Кристофера Нолана.

Всё ещё может, малака.