Все события мира Берсерк в хронологическом порядке. Часть четвертая

Это будет не полный пересказ, а мое видение, что Гриффит это мессия, посланный человеческим сознанием ради спасения миллиардов душ. А Великий рев астрального мира это попытка человечества перестать обманывать себя,

Это будет моя переделанная статья, выпущенная около сотни дней назад, но с новой информацией, некоторыми иными взглядами и отсутствием ошибок.

Сокол тысячелетней империи: Глава о Фальконии: Шум моря. Предвещающие знамения. Мальчик в лунном свете. Фамильяры. Сверхъестественный туман. Морской зверь (Макара). Рев моря. Сверхчеловек (Джнанин). Верфь. Город людей. Коршун и сова с пристани. Кровопролитие. Воин. Скудный ужин. Возвращение домой. Вандимион. В саду. Полевая белая лилия. Мать. Бал. Колонный зал. Дуэль. Сюзерен Священных территорий. Зачарованный тигр. Вторжение. Ржавая птичья клетка. Объявление войны. Нашествие демонических зверей. Божественное откровение. Город демонических зверей. Пылающая бухта. Огненный жезл. Меч зверя. Парамариша Сен’ан’и (Генерал-маг). Восточная магия. Свивающий кольца. Вспыхнувшее пламя. Император Грома. Атака армии демонов. Скопление облаков. Человек-снаряд. Отплытие. Масштабное вторжение. Полет. Растерзанное поле битвы. Вихрь ветра. Регулярная армия Мидланда. Герой. На борту. Пузыри тщетности. Морское сражение. Вой из тьмы. Сон предвидения. Туман смерти. Безмолвная тьма. Исход. Шива. Небеса содрогнулись. Ослепший бог-великан. Освобождение демона. Поле битвы нелюдей. Медиум Сокола. Хаос. Полет. Контражур. Разлом. Сотворение. Фантазия. Фалькония.

МЕССИАНСТВО ГРИФФИТА

Спустя месяц команда Гатса без происшествий добирается до берега моря. Красивый закат и волны у побережья приводят Исидоро, впервые увидевшего это, в восторг, и заставляют подучиться в воде.

Но в этот момент лишь Исидоро и Каска могут так искренне радоваться. Остальные погружены в свои проблемы. Серпико беспокоится о рассудке Гатса и его состоянии в бою, а Ширке беспокоится о его физическом состоянии.

Ведь как только они отправились из леса, с телом Гатса начали происходить ужасные вещи. Доспехи несколько дней впивались в его тело, их невозможно было снять, и кровотечение не прекращалось. Когда их наконец сняли, он то и дело терял сознание от боли. Раны заживали, но вскоре снова открывались, не давая передышки.

И только спустя почти месяц, когда Гатс смог встать с постели, он сразу надел на себя броню, потому что без нее не смог бы пройти и сотни метров. Но даже с надетой броней, когда эго человека начинает растворяться, и раны и боль перестают быть чем-то важным, Гатс все равно продолжает их чувствовать и не может нормально функционировать. Движения остаются сильно скованными, а при минимальной нагрузке начинается дрожь в теле. Очертания объектов начинают терять четкость, зрение постепенно ухудшается.

И несмотря на всю пользу, броня продолжает вредить. Облегчая боль и позволяя двигаться, она медленно убивает Гатса, перегружая тело, не давая ранам заживать и все сильнее истощая его, пока без нее он не даже не может поднять меч.

Ширке считает, что Гатсу нужно немедленно снять броню и дать телу еще хотя бы пять дней на отдых. Не соглашаясь с ней, Гатс говорит, что они уже потеряли достаточно времени, а действие талисманов ее хозяйки не вечно, и если медлить, все может закончиться крайне плачевно.

Поэтому он идет на этот риск и готов жертвовать собой ради Каски и остальных. Также Гатс добавляет, что вряд ли стоит беспокоиться, когда с ними такая прекрасная волшебница.

Все сомнения перебивает Гатс, рассказывая, насколько здесь хорошо и он думал, что больше никогда не сможет смотреть на закат и быть таким спокойным, что никогда не сможет проспать целую ночь. Наблюдая за счастливыми лицами знакомых и слушая слова Гатса, она хоть на миг забывает о тревоге.

Найдя хижину, команда заселяется туда, чтобы переждать ночь и приготовить пищу. Обустроившись, Ширке пытается обработать раны Гатса. Сняв броню, она видит его худое изможденное тело, похудевшее примерно на двадцать килограммов и полностью покрытое шрамами, а раны, нанесенные Слан, почти не затянулись.

За приготовлением ужина все садятся за трапезу, но Гатс, начав есть, понимает, что не чувствует вкуса. Чтобы не обидеть Серпико, он говорит, что еда хорошая, просто раны во рту мешают оценить ее по достоинству. А затем над ним Исидоро с Паком подшучивают, что Гатс теперь белый мечник из-за появившейся седины.

Закончив посиделку, все начинают готовиться ко сну, делясь слухами об Эльфхейме. Пак представляет его как утопию посреди моря далеко на западе, где цветут цветы, поют птицы, а эльфы танцуют дни напролет. Ширке добавляет более точные сведения, что Эльфхейм находится на легендарном острове в Западном море, на острове Скеллиг. Как и Лес Древа Духов, он принадлежит к Промежутку, поэтому не отмечен на картах этой части океана и недоступен для обычных людей.

И в момент, когда Ширке и Исидоро, как обычно, начинают спорить, Фарнезе просит Ширке научить её магии, удивляя всех в хижине. Она хочет научиться магии, чтобы защищать Каску и близких ей людей, так как впервые осознала собственное бессилие и страх в критические моменты.

Именно забота о другом человеке придала ей силы тогда, когда пришлось действовать, и она поняла, что только магия и полученный от Ширке магический кинжал позволили ей защитить то, что для нее важно. После пережитых ужасов Фарнеза избавилась от прежних предубеждений и теперь видит в магии путь к пониманию и освещению мира, полного неведомой тьмы.

Ширке отвечает, что магия практически непостижима для взрослых, так как с годами люди становятся скованными своим материалистичным мировоззрением и предрассудками, которые сложно искоренить. Однако она соглашается обучить Фарнезу основам, замечая, что после пережитых ею ужасающих испытаний эти опасения не кажутся серьезной проблемой.

Ночью у берега Гатс и Ширке разговаривают. Глядя на море, Ширке вспоминает слова своей наставницы о том, что оно ведет в астральный мир, и делится этим с Гатсом. В разговоре она пытается убедить себя, что смерть наставницы лишь новый этап, но внутренне не может с этим смириться. Она берет на себя слишком много ответственности за группу, стараясь заглушить чувство одиночества и страх перед неизвестностью своего пути.

Гатс метко замечает, что Ширке слишком старается и заботится обо всех вокруг, кроме себя. Он понимает, что ее чрезмерная забота об отряде является защитным механизмом. Она сомневается в собственной силе и загружает себя делами, чтобы отвлечься от страха и горя.

Услышав правду и вновь вспомнив о смерти единственного дорогого человека, она не сдерживает слез и, разрыдавшись, бросается к Гатсу в объятия.

Через несколько минут, уже сидя на берегу моря и успокоившись, Ивалера, пикси Ширке, дразнит ее, пытаясь сказать, что чувства Ширке это не просто благодарность, а первая влюбленность, заставляя ведьму краснеть.

И в этот красивый момент появляется Рыцарь Череп, предвещая знамения. Он называет состояние Гатса знамением перед чем-то большим и подтверждает догадки Ширке о его связи с Флорой. Затем он предупреждает Гатса, что если тот хочет остаться человеком, доспех нужно использовать как можно реже. На вопрос Ширке о нападении на поместье Флоры он отвечает, что это не случайность: апостолы устраняют препятствия, а Сокол всегда действует так, чтобы убрать все, что может помешать его пути.

И судьба Гатса как человека, стоящего в Промежутке, сводится к выбору между защитой и борьбой, где он вынужден вновь и вновь спрашивать свою душу. Но тем не менее Рыцарь Череп дает ему надежду. В земле, которую они ищут, они смогут найти человека, способного восстановить разум клейменной.

Дав ему надежду, Рыцарь Череп, чтобы Гатс не обманывался еще больше, хочет сказать, что неизвестно, захочет ли она того же, что и он.

С уходом Рыцаря Черепа в тьму возле Каски появляется мальчик, внешне очень похожий на нее. Испуганный отряд находит ее и воссоединяется. Забрав этого одинокого ребенка с собой, Ширке чувствует от него странную жизненную силу, но не решает препятствовать.

Поделившись хорошими новостями, все засыпают, и только Гатс думает о том ребенке, которого в последний раз видел в Башне убеждения, с жалостью считая, что тот до сих пор там один в кромешной тьме.

Когда луна полностью взошла над одинокими небесами, появляются фамильяры - животные, в которых вселили духов. Напав целой стаей, они застают команду врасплох. Ширке объясняет, что сейчас полнолуние, когда магия достигает наибольшей силы, и она сможет помочь, главное выиграть время.

Приняв это, Гатс наматывает меч на руку, иначе он просто вывалится из дрожащей ладони, и вступает в бой вслед за Серпико и Исидоро. Исидоро постепенно показывает, насколько он вырос в бою, оправдывая обещания, данные Моргану. Он все увереннее раскрывает собственный стиль, не копируя Гатса, а опираясь на собственные навыки. Вместо тяжелого оружия он использует магический кинжал и катласс, полученный от Моргана, делая ставку на скорость и мобильность. Даже свой навык метания камней он развил, превратив его в технику броска взрывчатки.

Вступая в бой, Гатс зарубает множество крокодилов, но даже один-единственный удар дается ему с огромной тяжестью, хотя он все же способен его совершить, каждый раз заставляя тело работать на пределе.

В пылу сражения Гатс пытается сдержаться, но из-за слабости и изнуренности его тело все сильнее погружается в состояние доспеха, а темные чувства, которые он подавляет, в любой момент готовы вырваться на свободу, стоит ему лишь ослабить контроль.

В момент, когда все заняты боем, одному существу удается проскользнуть в хижину, но, увидев Лунное дитя, оно сразу отступает, позволяя Ширке завершить заклинание. Однако его действие ограничено, так как их тела из плоти и щит не продержится долго. Ширке говорит, что нужно найти заклинателей, и на берегу Серпико отрубает им головы.

Закончив сражение, отрубленные головы обращаются в туман, который сливается в одно огромное существо.

Ситуация становится безвыходной: щит не выдержит, отступить невозможно, существо перекрыло путь, и Серпико не может нанести ему даже один удар. Видя это, Гатс, на грани сил, снова вступает в бой и наносит немалый урон, однако этого недостаточно.

Понимая, что чудовище вот-вот убьет дорогих ему людей, он поддается чувствам и использует мощь доспеха. С легкостью разорвав врага на части, он сводит весь месячный отдых на нет, вновь калеча собственное тело

Гатс, охваченный яростью доспеха, погружается в глубину сражения, где окружающий шум моря сливается для него в единый рев. Потеряв контроль и поддавшись влиянию брони, он перестает отличать реальность от кошмара, видя в каждом противнике монстра. Расправившись с Макарой, он продолжает с неистовой силой разрывать на части каждое встречное существо.

Команда в этот момент может лишь смотреть и ужасаться его жестокости, когда он без необходимости кромсает бегущих с поля боя крокодилов. Серпико вспоминает, что берсерки, согласно преданиям, внушали страх не только врагам, но и союзникам не только из-за своей безжалостности, но и потому, что убивали всех вокруг, не различая своих и чужих. Сейчас Серпико опасается, что Гатс в порыве гнева может навредить и им.

И так и происходит. Закончив с крокодилами, не видя в них никого из-за растворившегося эго, он нападает на друзей, но его путь преграждает эфирная форма того самого ребенка, которого они подобрали несколько часов назад.

Этот ребенок разрушает пелену, застилавшую глаза Гатса, рассеивая тьму вокруг него и направляя его, словно указывая путь к свету. Он протягивает руку через водную гладь, давая Ширке возможность вытащить его.

Вернувшись в рассудок, Гатс чувствует тяжелую печаль и злость от собственного бессилия. Но вместе с этим он ощущает поддержку Ширке, которая отзеркаливает его собственные слова, сказанные несколькими часами ранее в попытке помочь. Поддержка Ширке помогает ему прийти в себя.

Помимо тяжелого психического состояния, у Гатса также серьезные проблемы с телом. Эта битва сильнее истощила его ресурсы, он еще больше постарел и поседел.

Но, не отчаиваясь и поддержав Гатса, группа продолжает странствие, однако теперь они обнаруживают, что ребенок исчез, что вызывает у Каски тревогу.

В нескольких километрах отсюда Параманриша Сен’Ани Дайба, генерал Кушанской империи и командующий армией волшебных пехотинцев пишач, получает доклад о завоевании всех деревень и отдалённых поселений полуострова. Не оставлено ни одного выжившего, а эффективность обычных солдат окончательно смещается в сторону магических тварей.

Но Дайбу беспокоит то, что поток мыслей одной из групп внезапно прервался. Однако, считая это невозможным, он продолжает сохранять спокойствие.

Добравшись до окрестностей Вританниса и выйдя на большак, Серпико, благодаря своему аристократическому образованию, сумел различить развевающиеся флаги и армии, встречающиеся им на пути.

Он поясняет, что, судя по всему, во Вританнисе собираются армии всех земель Святого Престола. Сюда выдвинулась армия недавно созданного Содружества Рандел. Под знаменами Панерийского альянса стоят войска Ланы и отряды наемников из Фариса, Нисе и Вританниса. Здесь же находятся великие рыцари Империи Тюдор и Королевства Балден, а с востока прибывают королевские рыцари герцогств Морган и Валлатория.

На вопрос Исидоро о сильнейшей армии Серпико объясняет, что, раз силы Мидланда практически уничтожены, ею, скорее всего, является регулярная армия Тюдора, хотя он и не разделяет их чувства стиля. Ни одна другая нация не способна выставить такое количество тяжело экипированных рыцарских бригад. По снаряжению армия Балдена не уступает Тюдору, однако сейчас королевство занято подавлением крестьянского восстания и вряд ли смогло выделить значительные силы. Рандель лишь недавно обрел независимость от Балдена и изначально был поселением для преступников, поэтому его армия отличается агрессивным характером и стремлением утвердить свое место среди народов Святого Престола. Морган и Валлатория малы, но расположены дальше всех на востоке, из-за чего их войска закалены в боях с кушанами. Страны Панерии формально объединены, однако еще недавно были разрозненными городами-государствами, поэтому, за исключением Ланы, не имеют постоянных армий и полагаются на наемников.

Услышав столь подробный ответ, Исидоро меняет свое мнение о Серпико и понимает, что тот не был обычным слугой, а куда более образованным и проницательным человеком.

Гатс же, идя по большаку, чувствуя запах пороха, шумную подготовку к битве, звон мечей и стук доспехов, вспоминает свой родной дом, поле боя, в котором провел большую часть своей жизни.

Войдя в город и наблюдая за толпами наемников, Гатс объясняет Исидоро правду о войне, пытаясь развеять его иллюзии. Он говорит, что наемники не патриоты и не защитники идей, а люди, которые просто зарабатывают на жизнь. Гатс подчеркивает, что сила является главным правилом их ремесла, но еще важнее понять, на чьей стороне твой босс, на твоей или на стороне нанимателя. В любом случае твоя жизнь всегда на кону и единственный вопрос в том, готов ли ты рисковать собой ради товарищей или остаешься всего лишь очередной пешкой.

Говоря о великих командирах, которые ценят жизни солдат больше, чем победу, разговор плавно переходит к Гриффиту и его подвигам, что заставляет Гатса помрачнеть и на время отдалиться от группы.

Однако Исидоро не интересует Гриффит и его подвиги. Он объясняет, что покинуть деревню, рискуя собственной жизнью, его вдохновил именно капитан штурмовой бригады Сокола, тот, кто в одиночку перерезал сотню врагов.

Исидоро по глупости толкает Ширке в разгар спора и мелкой ссоры, и она падает, а ее шляпа, созданная Флорой и хранимая как бесценная память, оказывается под колесом повозки и мнется. Для Ширке это становится куда важнее самого конфликта. Она резко замолкает, плачет, отстраняется от всех и, не говоря ни слова, уходит в сторону, желая побыть одной. Гатс приказывает Исидоро вернуть ее к ужину, а Ширке тем временем натыкается на трупы кушан.

Следуя за кушанской душой, она выходит к десяткам повешенных тел кушан. Их казнили лишь за то, что они были рабами во Вриттаннисе. Они не были ни захватчиками, ни воинами, ни преступниками. Просто людьми, которым не повезло стать жертвами чужой ненависти и разжигания военных настроений Святого Престола.

Увидев эту жестокость, Ширке с помощью магии заставляет солдат помочь ей снять и сжечь тела казненных. Этим она привлекает внимание Сони, медиума возрожденной банды Сокола.

Пока Ширке занимается очищением скверны Вриттаниса, Исидоро в поисках ее следов сталкивается с Мьюлом, который, услышав о ведьме, хочет узнать о ней больше.

К наступлению вечера, когда ведьма сожгла все тела, на горизонте появляется огромная колонна галеонов. Ширке видит в этих кораблях не триумф и величие, а слепую мощь, несущую лишь новые страдания. А за ними придут еще большие страдания, порождая бесконечную спираль, в которой страдание перестает быть причиной и следствием и становится самим смыслом, выливаясь в виде апостолов, Божественной Руки и всего темного, что лежит за пределами человеческого понимания и даже за гранью астрального мира.

Для нее это абсолютно чужая среда. Городской шум и жажда крови заглушают все остальное. Привыкшая к гармонии, созиданию, теплу и доброте, она видит, как колоссальные ресурсы, целые леса и тысячи жизней тратятся не на созидание или поиск истины, а на подготовку к массовому убийству.

Мьюл, слезая с лошади, хочет узнать больше о ведьме, поскольку ищет Соню и, возможно, считает, что Исидоро сможет привести его к ней. Однако Исидоро, решив, что аристократ хочет сжечь Ширке, сбегает. Пак пытается его защитить, но Мьюл, заметив эльфа, уклоняется от атаки.

А к сидящей на пристани Ширке подходит Соня, пришедшая на остаточный след ее мыслей. Знакомясь, она рассказывает свою историю под видом метафоры.

Она родилась коршуном в мире уток, но однажды на утиный пруд напала стая злобных воронов. Кроткие утки не могли даже улететь и лишь испуганно крякали, пока их ловили одну за другой. Юный коршун тоже попалась, ведь всю жизнь считала себя просто странной уткой и даже не знала, что умеет летать.

Тогда уток спас король птиц, белый сокол. Он призвал своих слуг, драконов, и в одно мгновение уничтожил воронов. Соколы и коршуны в каком-то смысле сородичи, и, впервые увидев белого сокола, юный коршун наконец встретила того, кто был похож на нее. Именно тогда она поняла, что тоже умеет летать.

Белый сокол неистово сражался по всему королевству, ведя войну против злобных воронов. За ним последовали не только драконы, но и утки, и даже раскаявшиеся бродячие вороны. Юный коршун была особенной. Только она могла летать в том же небе и чувствовать тот же ветер, что и сокол. Ни дикие драконы, ни слабые утки не могли этого понять.

Но однажды все изменилось.

Утиную принцессу, плененную королем воронов, спас белый сокол. Робкие утки захотели, чтобы сокол и принцесса спарились, надеясь через этот союз обрести прочную связь с королем птиц. Юный коршун совсем не была этому рада. Она ведь была единственной, кто мог летать в том же небе и чувствовать тот же ветер, что и сокол. Но оказалось, что это не имело значения.

И тогда угрюмый юный коршун попыталась отвлечься, глядя на море.

Там, у берега, она встретила молодого филина из леса, окруженного чайками. Коршун подумала:

"Хотя его окружают столь многие, этот филин почему-то кажется одиноким"

Соня хотела подружиться с Ширке, потому что видела в ней такого же одинокого человека, как и она сама. Поэтому, заметив ее несколько часов назад, решила подойти и познакомиться. Услышав историю, Ширке соглашается, что они могли бы стать друзьями.

Спросив ведьму, есть ли у нее кто-то, кто может понять, у Ширке тут же в сознании возникает образ Гатса, вызвав у Ивалары и Сони пару дружеских подколов.

Узнав, что у Ширке все же есть близкий ей человек, Соня собирается уйти, но на пути появляются пираты, намеревающиеся продать кушанских детей в рабство.

Пираты уверяют, что они вовсе не пираты, а честные работорговцы, якобы законно купившие детей у местных торговцев и собирающиеся продать их в южной колонии ради наживы, прикрываясь образом праведных граждан.

Но Ширке это не волнует. И в ответ на атаку одного из пиратов она с помощью магии парализует его в тот момент, когда Исидоро приходит защитить ведьму.

Исидоро, посоветовав пиратам охотиться на настоящих красоток, а не на маленьких девочек с пристани, ранит одного из них в ногу, заставляя остальных резко стать серьезнее при виде крови товарища.

Он прячет свои настоящие чувства и пытается справиться в одиночку без Гатса, но Ширке не обращает внимания и все равно телепатически зовет его.

К сожалению для Исидоро все складывается неудачно, его окружают и собираются избить до полусмерти. В самый сложный момент появляется Мьюл на коне. Он ранит и убивает нескольких пиратов, тем самым возвращая долг за защиту Сони.

Видя, с какой легкостью Мьюл может лишить человека жизни, парень пытается перебороть свой страх и перешагнуть ту черту, за которой приходится убивать ради собственного выживания. До этого момента он никогда не заходил так далеко, в настоящих схватках с людьми он ни разу никого не убивал и даже не ранил мечом.

Когда все заняты боем, с палубы корабля спрыгивает их командир, сбивая Мьюла с лошади.

Покусав собственных людей, харизматичный пират старой закалки вынуждает Мьюла выйти на его территорию, а именно на качающуюся на волнах лодку, где в своей стихии легко одерживает верх.

Пока капитан размышляет о деньгах, которые можно выручить за смазливого мальчишку, Исидоро внезапно атакует. Успевая за ударами, он даже начинает теснить закаленного в боях пирата, но в итоге из-за неопытности и обмана терпит поражение.

Когда жизнь друга оказывается на грани, Ширке собирается вмешаться, но Соня останавливает ее, понимая, что в этом нет нужды, ведь она уже увидела благоприятное будущее.

Пират наступает на лицо Азана, который никого не трогал и спокойно спал в шлюпке, тем самым пробуждая его гнев. Разъяренный странствующий рыцарь раскидывает работорговцев, а Исидоро тем временем топит их босса веслом, ведь пират даже не умеет плавать.

Соня, не желая портить хорошие воспоминания, решает забрать кушан с собой к Банде. Тем временем Мьюл после ссоры с Исидоро хочет проучить его за оскорбления, пока Соня зовет Ширке пойти вместе с ними.

Она говорит, что в Банде собраны самые разные люди: дворяне, простолюдины, бродяги, крепостные, торговцы и даже кушаны. Настоящий плавильный котел, где все живут вместе даже те, кто людьми не является.

Размышляя над всеми пережитыми ужасами, она отвлекается на крики Исидоро, вспоминая, что именно он сегодня бросился ее защищать, рискуя собственной жизнью, а вдали замечает Гатса, который все это время наблюдал за боем и мог в любой момент вмешаться и спасти их.

Вспомнив о дорогих ей людях, она отказывается, признавая, что у нее есть место, куда она может вернуться. Расстроившись, что не удалось заполучить себе лучшего друга, Соня уходит, забирая своего утиного рыцаря, и в сознании Ширке показывает грядущие события: горы пламени, пожирающие тысячи трупов. Она говорит, что юная сова и юный коршун обязательно встретятся.

После слов благодарности своему спасителю они возвращаются в таверну. Переодевшись в одежду дочери хозяйки трактира, Ширке сталкивается с приставаниями пьяниц к Фарнезе и случайно оказывается облита алкоголем. Уже начав грустить, она видит, как Гатс заступается за нее, развязывая огромную драку.

Наблюдая за этой немного забавной картиной, Ширке приходит к новому пониманию: несмотря на всю грязь, отвращение и грубость человеческого мира, в нем все же можно найти то, что по-настоящему дорого и что не захочется бросать.

Вернувшись под свои величественные знамена, Соня спешит к Гриффиту, опережая принцессу Шарлотту, которая весь день готовила предлог для встречи с ним в виде идеального пирога для идеального человека, но, наконец решившись, уже не успевает.

Для Шарлотты воскрешенный Гриффит является идеалом, словно вырезанным из самой вечности, неподвластным старению, усталости, времени и всему тому, что делает людей обычными. Его одежда никогда не пачкается, волосы всегда лежат идеально, слова всегда подобраны безупречно, а в запахе посреди поля боя нет ни смрада, ни даже намека на грязь и кровь.

Поэтому даже самая малейшая мысль о прикосновении вызывает у нее вину за попытку осквернить его своей земной, смертной, грязной природой. А вместе с этой виной приходит страх, что одно неосторожное прикосновение развеет эту внеземную иллюзию, словно пробуждение ото сна, от которого никогда не хочется просыпаться.

Спрыгнув со своего командира, Соня прижимается к Гриффиту, пока тот спокойно поглаживает своего маленького медиума. Он интересуется их делами и, в частности, тихим полушёпотом с дружеской деликатностью спрашивает о побитом лице Мьюла, зная, что о позоре для рыцаря кричать не стоит.

Шарлотта вмешивается в их беседу, пытаясь пирогом привлечь внимание своего суженого. А Соня также пытается переключить внимание на себя, однако Мьюл, заметив это, сразу пресекает ее попытки, считая, что Шарлотте и Гриффиту стоит дать время побыть вдвоем, тем самым прекращая мучения Шарлотты от одиночества и тревоги.

Устав от морализаторства Мьюла, она уходит гулять около ручья. В потемках она встречает Ирвина, одиноко сидящего у костра и играющего грустные мелодии.

Сев рядом и немного расспросив товарища, он рассказывает свою историю о том, как он целыми днями бегал по лесам и горам, преследуя добычу и скрываясь в одиночестве глубоко в чаще. Потеряв счет ночам, он сам не заметил, как тоже превратился в зверя.

Соня понимает его, понимает это одиночество, когда ты отличаешься от других, чувство отчужденности от мира людей.

Заканчивая разговор, Соня говорит, что принцесса Шарлотта была не единственной, кто был одинок и встревожен.

Заснув, Ирвин заботливо накрыл ее уязвимое тело своим плащом, защищая от холода, и продолжил играть на своей лютне.

Этой ночью Соне приснился сон о коршуне и сове, играющих в залитом лунным светом лесу.

Наутро, пока команда Гатса отдыхает и расслабляется, Ширке начинает обучать Фарнезу магии. Первым уроком становится выжигание образа яблока в собственном сознании, его формы, цвета и каждой возможной детали. На все неудачи ученицы Ширке отвечает, что это лишь первый шаг в освоении магии, базовая практика для осязаемого представления явления в собственном разуме.

Она объясняет, что магия творится не простым чтением заклинаний и начертанием символов. Лишь выстраивание цепочки образов вместе с этими вещами даёт первый результат. Суть магии заключается в мире мысли и практикуется в астральном мире. Тролли, огры, пикси и тот четырехцветный свет четырех ангелов, описываемый в писаниях, являются проявлением силы, возникающей, когда она погружается в астральный мир, возносит мольбы и принимает помощь от сущностей.

Астральный мир состоит из воли и сил, воспоминаний и предзнаменований самых разных сфер. Чтобы действовать среди всего этого, важнее всего заставить свой разум, своё эфирное тело, прочно удерживать форму проекции физического тела, чтобы не потерять себя. Маги называют эту непоколебимую и стабильную проекцию телом света, сияющим телом.

Это яблоко становится для Фарнезы первым шагом к обретению собственного сияющего тела. Ширке уверяет ее, что упорные тренировки обязательно принесут плоды.

Вернувшиеся с утреннего обхода Серпико и Исидоро приносят плохие новости. Теперь все корабли в городе будут использоваться армией. Каждая судоходная компания отказала им, и даже частные владельцы не решаются идти против правительства.

Обессиленный Гатс, лежа в кровати, приходит к гениальному выводу, что теперь воля случая больше не может быть их опорой.

Выслушав все предложения, Фарнеза решает взять все на себя. Забрав кинжал с гербом клевера, символом её семьи, она отправляется в родовое поместье.

В это время Федерико III, не желая выслушивать очередные упреки Манифико и не признавая его заслуг, в раздражении прогоняет оскорбленного сына. Уже уходя, Манифико краем уха слышит от слуги о прибытии Фарнезы и сразу начинает размышлять, как обратить это в свою пользу.

Как только Федерико встречает дрожащую и сжавшуюся дочь, он сразу начинает давить на нее. Высказав все, что думает о ее рыцарстве, он произносит напоследок, что куда бы она ни отправилась, звезда, под которой она родилась, все равно заставит ее опозорить честь фамилии Вандимион. Пока же он не скажет обратного, Фарнеза должна тихо и незаметно сидеть в этом особняке.

Чуть было вновь не замолчав, Фарнеза слышит оклик пажа, помогающий ей решиться заговорить, и она наконец рассказывает о своих друзьях и корабле. Где-то неподалеку Манифико подслушивает их разговор.

Ближе к вечеру Ширке купает Каску и сама принимает ванну, пока связанный Исидоро ворчит, а Гатс из-за ран все еще лежит в постели.

Фарнеза, искупавшись, не желает терять память об этом редком светлом моменте своей жизни и забирает у слуг кольчугу и клинок, которые те из-за грязи уже собирались выбросить.

В этот момент к ней подходит Манифико. Он начинает с лести и постепенно переходит к открытому выплеску ненависти к отцу. Он убеждает Фарнезу, что она ни в чем не виновата, это отец слишком заигрался в создание своей машины под названием Вандимион и, превращая собственную семью в шестеренки, окончательно забыл о своем отцовском долге.

По его словам, за все ее проступки следует винить отца. Манифико даже утверждает, что понимает Фарнезу, ведь они не так уж и отличаются. Он тоже оказался низкосортным товаром, не получив одобрения отца и был отброшен без заботы, словно камень на обочину.

Закончив с приветствиями, Манифико переходит к главному, спрашивая, что привело ее сюда. Выслушав ответ, он говорит, что даже попроси она помощи у отца, тот бы не дал корабль для обычных путешественников. Но Манифико готов предоставить всего один корабль в обмен на просьбу. Она должна будет выйти замуж за его друга Родерика Штауфена, капитана флота Иис.

Согласившись, Серпико отправляется в ту таверну, где остальная команда должна сообщить плохие новости.

Как раз в ней сейчас все собрались: Пак кормит Каску, а Ширке пытается накормить обессиленного после всех прошлых сражений Гатса. Войдя в комнату, Серпико сообщает, что корабль найден, но Фарнеза больше не вернется.

На все вопросы паж лишь передает сверток бумаги, объясняя, что его нужно показать любому торговцу в городе, после чего без каких-либо препятствий они смогут купить корабль. Отдав бумаги, он официально выражает благодарность от дома Вандимион, который благородно взял на себя все их расходы во время пребывания в городе, и уходит.

Все единогласно сходятся во мнении, что здесь что-то нечисто, поэтому даже Гатс, который обычно ненавидит вмешиваться в чужие дела, соглашается отправить Ивалеру и Пака проследить за Серпико и выяснить, что происходит.

Сквозь роскошь дворца жуки едва не теряются, но все же находят Фарнезу, которая знакомится со своим будущим мужем. Он смущает ее словами о цветах, говоря, что розы символизируют тех, кто возвышается над другими, что ей совершенно не подходит. А вот белая полевая лилия, которую не сломит даже самый сильный ветер, подходит ей куда больше.

Вернувшись, пикси все рассказывают, и Гатс быстро понимает, что речь идет о браке по расчету. Однако он решает, что цена корабля не стоит этого, тем более Каска случайно сжигает письмо, так что пути назад уже нет.

Сидя на лавочке и практикуясь в магии, Фарнеза признается себе, что ее уход из отряда друзей был не заботой об их благе, а обычной трусостью. Она испугалась, что не сможет дать им ничего взамен их тепла, и сдалась при первых же трудностях обучения магии. Ей оказалось проще вернуться в привычный, холодный, но безопасный особняк под опеку Серпико, чем продолжать бороться с собственным бессилием и страхом стать бесполезной пустышкой среди сильных людей, все яснее видя в себе слабости, а в других лишь силу, идя по стопам Нины.

И среди этих размышлений к ней подходит мать, которую Фарнеза видела, дай бог, несколько раз в год.

В разговоре с ней Фарнеза узнает, что отец, которого она так сильно и панически боялась, на самом деле далеко не так силен. Его маниакальная тяга контролировать все вокруг, двигая людьми как фигурами на карте, не признак силы, а трусливая попытка защититься от того, чего он не понимает. Он боится всего, что не способен просчитать, и потому пытается подчинить себе людей, обстоятельства и саму жизнь. Не выдерживая непредсказуемости, он становится зависим от контроля, и чем больше стремится удержать мир в своих руках, тем сильнее растет страх, ведь любое отклонение от его системы он воспринимает как угрозу, с которой не умеет справляться.

Даже со своей собственной дочерью он, полностью погрузившись в этот контроль, почти не проявлял настоящего внимания. Пытаясь заменить привязанность подарками, он не понимал, что ребкнку нужны не дорогие вещи, а родители. И когда из-за этого одиночества Фарнеза начала выражать себя через вспышки эмоций и разрушение, отец не мог понять причин ее поведения, ведь был уверен, что дает дочери любовь. При нем она вела себя спокойно, но стоило ей остаться одной, как ее внутреннее напряжение вновь вырывалось наружу. Вместо попытки понять ее он лишь сильнее отстранялся, постепенно убеждая себя, что его дочь изначально неправильна или больна.

Мать объясняет Фарнезе, что ее поведение в детстве не было врожденным пороком или демонизмом, а немым криком ребенка, выросшего в полном одиночестве без капли родительского тепла. Не умея выразить свою боль словами, она кричала через разрушение.

Отец боялся ее именно потому, что ее открытые, стихийные эмоции были единственным хаотичным элементом, который он не мог просчитать и подчинить своей логике. Для него она стала монстром лишь потому, что он оказался слишком слаб, чтобы понять ее.

Напросившись на бал после слов о Манифико, они отправляются туда.

А команда Гатса сейчас собирается войти через парадный вход, потому что Гатс еще с самого детства не любит, когда заходят через черный.)

На начавшемся балу Манифико и Родерик, стоя на балконе, наблюдают за толпой людей, к которым испытывают откровенное презрение. Среди них они замечают Джорджио де Вандимиона, правую руку отца и фактического наследника, а также Поллицию де Вандимиона, генерала и губернатора царства Святого Престола, по совместительству одного из главных претендентов на пост понтифика.

Все эти представители власти, каждый из которых стремится заслужить благосклонность будущего тирана в предстоящей войне, выглядят в их глазах жалко и унизительно, превращая торжественный бал в зрелище откровенного политического угодничества.

Среди всех подхалимов особенно выделяются рыцари мертвого королевства Мидланд. Даже сейчас они продолжают грызться между собой, хотя их государство уже давно захвачено. И даже после освобождения ни одна армия не упустит возможности урвать себе кусок пообширнее. Все, о чем они думают в этот момент, это как бы угодить сильным мира сего и получить должность повыше да земли побольше.

Но в этот балаган вмешивается лорд Оуэн. Он пытается воззвать к их чести и прекратить хаос, в котором каждое мелкое графство пытается спастись в одиночку или выторговать себе земли у соседей. Оуэн понимает, что поодиночке кушаны раздавят их всех. Он призывает дворян вспомнить о долге и чести. Вместо того чтобы клянчить помощь у других стран, которые потом просто поделят Мидланд между собой, они должны собраться в единый кулак и вернуть свои земли сами.

Оуэн считает унизительным выставлять слабость Мидланда на всеобщее обозрение и просить подачек у чужих королей, когда у них все еще есть собственная армия и свое дворянство.

Но дворяне отвечают, что патриотизм бессмысленнен. Если король мертв, а принцесса в плену, Мидланда больше не существует. Для них Мидланд это не земля и не народ, а королевская династия. И если династия прервана, то и верность становится пустым словом.

Воевать за пустоту они считают глупостью. Мидланд без королевской семьи для них лишь несбыточная мечта. Они готовы склониться перед чужими державами и принять роль обычных наместников, лишь бы сохранить власть и выжить.

Наблюдая за этим печальным зрелищем, где подданные мертвого короля, дворяне великого и древнего королевства, превратились в жалких просителей. Без монарха они потеряли стержень и величие, превратившись в испуганную толпу, которая готова предать свою родину и грызться за остатки власти. Они по-прежнему носят дорогие одежды и называют себя лордами, но их титулы теперь ничего не стоят. Они слуги того, чего больше нет, мертвого короля, политические призраки, лишенные силы и будущего.

Насмотревшись на это отвратительное зрелище, друзья поднимают бокалы, наполненные алкоголем. Презирая увиденное, Манифико первым произносит речь, желая этой старой элите, запертой в своей клетке, пить кислое вино, предаваться удовольствиям и интригам, пока они, молодые, ни за что не станут тратить свою жизнь на такое безделье.

Следом подключается Родерик, говоря о том, что старый мир привык к стабильности внутренних морей: все границы давно поделены, правила ясны, а интриги предсказуемы. Но этот мир обречен и заперт. Тот, кто рискнет выйти в штормовое море и покорить неизведанное, и станет властелином новой эпохи. Родерик выбирает путь первопроходца, а не раба традиций.

Манифико говорит, что они вдвоем, чужие для своих семей и брошенные своими странами, лишь жалкие бедолаги в этом мире, запертом в клетке, и если уж им суждено блуждать неприкаянными, то лучше выйти в море и стать хозяевами новой эпохи.

Беседу прерывает Фарнеза, залог верности и богиня удачи. План Манифико заключается в том, чтобы официально объявить о помолвке: отец не сможет отменить ее, опасаясь за свою честь как главы дома, и тогда в этот союз будут втянуты не только они двое, но и Вандимионы, и Иис.

Но Родерик просит приберечь эти неэлегантные разговоры на потом, ведь перед ними стоит девушка, сейчас не время для интриг, поскольку они на балу.

Забирая Фарнезу на танец, Родерик оставляет друга одного, чем пользуется мать семейства. Подойдя к сыну, она предостерегает его быть с Фарнезой осторожнее. Манифико считает себя гениальным стратегом, но мать видит его насквозь. Она сравнивает его с отцом в молодости: такой же корыстный, самоуверенный, но недальновидный. Он пытается использовать сестру ради союза с Родериком, совершенно не понимая ее характера и той внутренней силы.

Поделившись советом, она подходит к Серпико, видя в нем вторую половину Фарнезы, так сильно сросшуюся с ней, что их уже нельзя разлучить, она просит продолжать приглядывать за ней.

Дождавшись ночи, команда Гатса все же приходит к воротам, приветствуя стражников.

Пробираясь внутрь, группа замечает тигра, бесшумно скользящего по улице, который вскоре растворяется в густеющем тумане.

Серпико, заметив их, мысленно зовет Ширке в зал с колоннами. Рассказывая о происхождении дворцового зала, он перекрывает им путь, вынимая меч из ножен и ясно давая понять, что не позволит их встрече с Фарнезой осуществится.

Соглашаясь с ним, Гатс также вынимает меч. А Исидоро, не воспринимая происходящее всерьез, даже не волнуется. Понимая свое преимущество, Серпико признает невозможность победы в открытом бою и осознает, что против такого противника может сработать только коварный план, особенно в месте, где расстояние между колоннами меньше обычного.

Атакуя первым, Черный Мечник несколькими взмахами буквально разносит колонны. Однако узкое пространство не дает ему разогнаться в полную силу, а незажившие раны продолжают сковывать движения.

Серпико это понимает и держится на дистанции, используя окружение как преимущество. Но Гатс сражается всерьез и не собирается сдерживаться, готовый убить противника.

Всю жизнь Серпико прикрывался маской безразличия, плывя по течению и приспосабливаясь, считая это своей силой. Теперь он признает, что это было лишь трусливое оцепенение разума. Встреча с Черным Мечником изменила все. Гатс живет в эпицентре адского пламени, лицом к лицу сражаясь со своей судьбой. Это обжигающее пламя вырвало Фарнезу, а следом и самого Серпико, из их мертвого, фальшивого мира.

Серпико искренне благодарен Гатсу за то, что Фарнеза наконец ожила и обрела себя. Она так отчаянно тянется к нему, что готова сгореть в этом пламени. Но проклятие Черного Мечника и его безумный доспех несут гибель всем, кто оказывается рядом.

И потому Серпико принимает холодное решение. Он признает величие Гатса, но как только тот станет реальной угрозой для жизни Фарнезы, он без колебаний убьет его. Он не позволит этому пламени поглотить ее.

Сделав ставку на свой последний удар, он обрушивает на Гатса град кирпичей, рассчитывая, что тот отвлечется, и появится шанс ранить или даже убить мечника.

Но Гатс, словно неостановимая сила, идет напролом, прикрываясь мечом от летящих обломков и сметая Серпико с пути.

Победив в дуэли и идя напролом, Гатс даже не знает, что сказать потерянной подруге, но единственное, чего он хочет, это увидеть ее своими глазами, а дальше как получится. На вопрос Исидоро о серьезности боя Гатс отвечает, что сражался абсолютно всерьез и был готов убить даже хорошего знакомого, потому что именно это и значит быть мечником.

Но Серпико раскрывает детали, уточняя, что у Гатса было негласное ограничение в дуэли: он не использовал ни пушку, ни стрелы, ни силу доспеха.

Подсобравшись и отряхнувшись, Серпико узнает о монстрах и связывает все в логическую цепочку, приходя к выводу, что кушаны решились атаковать главный центр сопротивления. Оценив опасность, он немедленно отводит группу к дворцу.

Как только прибывает Федерико де Вандимион, все стихает. Он приветствует верховных консулов и градоначальников Вриттиса и заявляет, что для него большая честь принимать их этим вечером. Затем объявляет, что завтрашний день ознаменует начало священной войны, в которой сойдутся войска, невиданные ранее за всю историю земель Священного Престола.

Он отмечает, что собравшиеся высокопоставленные лица из множества стран, должно быть, чувствуют себя могучими героями. Однако в конце добавляет, что, поскольку это их последний банкет перед отправкой на фронт, он предлагает не обсуждать сегодня столь неэлегантные вещи.

Федерико пафосно рассуждает о священной войне, при этом предлагает не портить аппетит разговорами о ней на банкете. Для элиты это всего лишь светское представление. И пока Федерико занят укреплением своего влияния, Манифико пытается реализовать свой коварный план, но все идет не по сценарию, и он выставляет себя в глупом свете.

Изрядно подвыпившие гости замечают густой поднимающийся вверх туман, который с грохотом врывается в поместье, гася все источники света. До того как успевают зажечь свечи, тигр убивает нескольких дворян, обагряя кровью придворных дам. В поместье воцаряется паника, сопровождаемая хаосом и гибелью гостей.

Фарнеза понимает, что это не обычный зверь, а существо, связанное с астральным миром. Используя серебро, она вступает в противостояние и помогает защитить свою семью и Родерика, но быстро истощается под тяжестью тигра. Обессилев, она падает, уже почти смирившись с возможной гибелью.

В этот момент на помощь приходит Серпико, а следом появляется и вся группа.

Гатс с легкостью разрубает тигра, приковывая к себе взгляды всех присутствующих, но лорда Оуэна охватывает странное чувство дежавю при взгляде на него.

К несчастью, тигр оказался не один, и вскоре появляются еще несколько. Собираясь уже уходить, Фарнеза упрашивает друга остаться и спасти еще и ее семью. Разом разрубая нескольких тварей под ликование толпы, Серпико отправляется искать заклинателей.

Пока Гатс сражается, в бой вступают и остальные. Даже Фарнеза участвует в битве: получив кольцо управления терновыми змеями, она снова спасает своего суженого и объясняет ему, что серебро является ключом к противостоянию этим тварям.

Тем временем Серпико находит заклинателей и убивает их, из-за чего оставшиеся тигры теряют свою астральную природу и превращаются в обычных зверей. Это дает Ширке возможность подчинить их своей магией и загипнотизировать.

Под торжество спасенных гостей Гатс спрашивает Фарнезу, является ли это конечной точкой ее пути, тем самым аристократическим миром, к которому она привыкла среди элиты и семьи, предлагая ей остаться в безопасности и сытости, к которым она всегда была привязана.

Но Фарнеза смотрит на своих родственников и понимает, что этот огромный замок для нее лишь каменная клетка. Старый аристократический мир, в котором она была несчастной, подавленной и потерянной, больше не имеет над ней власти.

Фарнеза не отвергает прошлое с ненавистью, а принимает его со спокойствием и теплотой. Но она понимает, что этот дом не пристань, куда хочется вернуться, а лишь отправная точка, место, с которого начался ее путь.

Закончив со всем, Федерико официально благодарит команду Гатса, объясняя гостям произошедшие ужасы как коварную попытку кушан сорвать этот прием и убить высокопоставленных представителей разных государств. Он называет их дикарями, предпочитающими использовать зверей в бою, и предполагает, что эти твари могли появиться в результате какого то тайного искусства скрещивания или применения особых снадобий.

Но гости вполне справедливо задаются вопросом, как тогда объяснить действия его дочери и летающих по залу пикси, ведь увиденное слишком похоже на магию, а значит и сама Фарнеза может быть ведьмой.

Федерико с невозмутимым спокойствием отвечает, что произошедшее было лишь наваждением и игрой иллюзий, вызванной потрясением и, возможно, чем то подмешанным в вино. Однако почти сразу он мастерски уводит разговор в другую сторону, напоминая собравшимся о куда более важных вещах, об их безопасности, землях и власти, за которые они так отчаянно цепляются.

Он заявляет, что целью кушан было нанести удар по главам земель Священного Престола и посеять смятение в союзной армии. Попасться на столь очевидную уловку, по его словам, верх глупости. Для верующего человека подобное поведение и вовсе позорно.

Федерико холодно спрашивает, неужели собравшиеся действительно намерены в ночь перед развертыванием войск ходить повсюду и рассказывать о феях и монстрах, выставляя себя посмешищем перед собственными солдатами.

Соглашаясь с ним, дворяне облегченно выдыхают, но слишком рано. Тела убитых тигров начинают растворяться в тумане, который медленно собирается воедино, принимая образ ужасающего императора Ганишки. Оскорбленный попыткой выставить все произошедшее обманом, он объявляет всему миру войну, которая станет началом их нескончаемого кошмара.

Следом, когда образ императора распадается, дворяне видят охваченный пламенем порт, а их величественные галеоны превращаются в пылающие обломки.

Глядя сверху вниз на пылающий порт, знать видит, как горят сотни вырубленных ради строительства лесов и целые состояния, вложенные в создание флота. Но куда страшнее другое: прямо у них на глазах чудовища заживо пожирают их подданных, а в город прибывают орды уродливых существ, наполовину огров, наполовину людей, будто порождённых самой преисподней.

Когда шляхтичи начинают метаться и в панике искать спасение, Родерик предлагает свою помощь и корабль. Узнав об острове Скеллиг, он соглашается доставить их туда. К счастью, его судно пришвартовано за пределами гавани, но медлить нельзя, иначе и оно будет охвачено пламенем.

Авантюра Манифико полностью провалилась. Фарнеза отказалась подчиняться, а кушаны сорвали банкет. Вместо триумфа его ждёт гнев отца. Чтобы избежать наказания, он моментально теряет самоуверенность, впадает в паническую растерянность и решает позорно бежать из города вместе с Родериком и группой Гатса.

Прямо у выхода лорд Оуэн внезапно вспоминает Гатса и спрашивает, не был ли он капитаном штурмового отряда Банды Сокола.

На что он получает ответ, что все это давно в прошлом. А на вопрос, где сейчас Сокол, следует обрывистый ответ:

"Не знаю"

"Но мне хотелось бы..."

Скорее всего Гатс хотел сказать, что тоже хотел бы его увидеть, но оборвал фразу, потому что только недавно вспомнил предсказание Черепа, либо сражаться, либо защищать, третьего не дано. Он больше не может позволить себе бездумно гнаться за Гриффитом ради мести, ведь его главная цель сейчас защитить Каску и вернуть ей разум.

Но вместо длинного ответа Гатс бросает, что Сокол может быть ближе, чем тот думает, и прощается с ним.

Оставленный в одиночестве Оуэн воспринимает Гатса как мимолётный, пробившийся сквозь тучи луч солнца. Нет, он хочет верить, что это, как и в том откровении, не просто прошлое или какая-то иллюзия. Однажды крылья света, упомянутые в пророчестве, рассеют тьму, покрывающую их королевство.

Недалеко от Витанниса сейчас остановился папский эскорт. Из-за ухудшившегося состояния понтифика они не успели прибыть вовремя и вынуждены сделать остановку, ожидая дальнейших распоряжений.

Собравшийся у дороги совет вынужден перейти к не самому приятному разговору о выборе нового понтифика. Его Святейшество уже весьма стар, и вполне возможно, что это его последний выход в свет. Все настойчивее звучит мысль о необходимости созыва Высшего совета и выбора кандидата на пост следующего понтифика.

Пожалуй, наиболее заметной фигурой среди них считается кардинал Полициано. Его Святейшество был, если так можно выразиться, человеком умеренным. По сравнению с прежними понтификами он не совершил ничего выдающегося, но и не допустил ошибок, достойных порицания. Он был поистине удовлетворительным, ничем не примечательным правителем.

В это самое время сам понтифик, старый и истощенный, доживающий свои последние дни, вспоминает молодость и всю свою жизнь. Его существование было абсолютным штилем: в нем не было ни тяжелых испытаний, ни великих побед. Он никогда никого по-настоящему не любил и никого не ненавидел. Он просто плыл по течению, избегая конфликтов и делая то, что ему велят.

Так он и стал понтификом, вступив на этот путь не потому, что по-настоящему верил или, наоборот, стремился подчинить себе мир, а потому что сама жизнь со временем стала для него пустой и неинтересной, словно картины, украшающие стены замков. Даже его возвышение было случайностью: в борьбе за власть другие уничтожали друг друга и падали в собственные ловушки, а корона просто оказалась у того, кто ничего не предпринимал.

И даже заняв этот пост, он продолжал жить так же тихо, исполняя чужую волю. Он ни разу не молился от чистого сердца. Эта пустая, утомительная и бесцветная жизнь теперь подходит к концу. В ней не было ни любви, ни ненависти, ни чего-либо, что можно было бы назвать настоящим. И все же, хотя бы раз… он бы хотел хотя бы раз испытать что-то настоящее.

И как только та самая спичка почти догорела, готовая вот-вот погаснуть, унося с собой последние остатки воли к жизни понтифика, а холод уже полностью охватил его, сквозь тьму вдруг проступили крылья, несущие тепло и разрывающие окружающую его пустоту.

Полностью окруженный светом и перьями, наполненный теплом, он тянется к той самой божественной руке судьбы и вновь наполняется силой жизни. Даже после возвращения рассудка у него еще долго остаются отголоски этих чувств.

Как раз когда он собирался встать с постели краем уха папа слышит:

"Если желаешь взять судьбу в свои руки..."

"...следуй за сиянием крыльев света"

Кардиналы, не верящие в эту чепуху, уже собираются прогнать детей, но понтифик своим словом останавливает их и велит впустить посланников. Это оказываются Мьюл и Соня, отправленные с миссией передать папе эти слова и проводить его к их господину.

Собравшись было отослать детей, папа неожиданно сам останавливает кардиналов, заявляя, что ему необходимо отправиться туда, и запрещает кому-либо спорить с его решением.

И едва не начавшийся спор прерывает гонец из Вриттаниса с донесениями о нападении на город.

Тогда старик все понимает, ведомый любопытством. Священные знамения, о которых он слышал лишь как о древних символах, вдруг сходятся воедино, словно указывая ему путь самой судьбы. Кто бы мог подумать, что именно сейчас, когда пламя его жизни почти угасло, она наконец обретет истинный смысл.

Впервые за долгое время умирающий старик, лишенный всякой надежды, поднимает глаза, и в них появляется решимость и ясность, которых не было уже много лет. Тянувшись к тому свету, что подарил ему этот последний проблеск во тьме, он велит посланникам вести его куда угодно, ведь именно сейчас он впервые по-настоящему уверовал и принял божественное откровение.

Защищая город от демонических тварей, солдаты жертвуют своими жизнями, пытаясь сдержать натиск, но демоны слишком сильны. Чуть не убив командира, Даки встает на пути у Гатса и его команды.

Но с ними быстро справляются, и перед ликом команды является Макара вместе с подкреплением даки, верхом на тиграх.

Вступив в эту бойню, все члены отряда проявляют себя, отражая натиск бедных существ, в то время как Гатс берет на себя Макару. Однако тварь оказывается слишком крепкой для легкой победы.

Тогда, чтобы атаковать ее сверху, он позволяет Макаре пробить собой здание, забирается по лестнице и, оказавшись наверху, спрыгивает прямо ей на голову, превращая мозг в кашу и добивая выстрелом из пушки.

Придя к бухте, они замечают сотни даки, шагающих по пристани. Пройти незаметно через них невозможно. Поэтому Ширке предлагает воззвать к силе, переполняющей это место, к божеству огненного колеса. А Гатс выходит вперед, чтобы сдержать врага и выиграть им время для ритуала.

Пролетая сквозь тысячи мучающихся душ, погруженных в адское пламя, она пытается не поддаться этому потоку, сохранить остатки разума, удерживаясь за воспоминания и сохранить свое собственное я в этом вихре поглощающих эмоций.

Против даки Гатс заметно устает, и сопротивляться доспеху становится в несколько раз труднее. Но ситуацию спасает Ширке, призывая божество пламенного колеса, выжигающее поле битвы дотла. Откликнувшись на мольбу хрупкой души, оно приходит, чтобы защитить ее и обратить врагов в пепел.

Испепелив даку, Ширке вновь приходит в себя.

Беря на руки маленькую ослабевшую волшебницу, они спокойно проходят по пристани, выискивая нужный корабль. Но внезапно из моря выползают пять Макар.

Гатс тут же приказывает Ширке спуститься и готовится использовать силу доспеха, понимая, что без него он едва справился с одной, да и то лишь благодаря уловке, а сейчас, будучи еще более измотанным и ослабленным, без него не обойтись.

Соскальзывая с мечника, она входит в астрал и остается на нем уже как эфемерная оболочка, пытаясь сдержать его в приступе безумия.

Ширке, оказалась затянутой в сознание Гатса, и получила способность видеть все то, что Видит он во время битвы.

В то время как вайзардница ужасается общему виду этой тьмы, остальная группа потрясена его силой и реальной угрозой их собственным жизням.

Уничтожив все препятствия на пути, Гатс выходит к огромному кушанскому галеасу, во главе которого в воздухе парит Парамариша Сен’ан’и Дайба, генерал кушанской ганы пишач. Он сообщает, что один лишь Макара, вождь пишач, способен потопить десять военных кораблей. И потому то, что сделал один мечник, кажется ему немыслимым: уничтожить пятерых Макар.

Однако, приглядевшись, он все же замечает в нем не обычного воина, а того, кто облачен в прану Дурги. Увидев столь отличную от их магии силу, он решает проверить этих дикарей и выяснить, что они собой представляют.

Ринувшись на восточного мага, он сталкивается с ответной защитой: тот поднимает огромный водяной смерч, даже не произнося заклинаний, и пытается сбросить противника вниз, на водную гладь, застывшую от удара на сотни метров, чтобы тот разбился при падении с огромной высоты.

Но после того как Ширке смогла достучаться до сознания Гатса, он, используя свой меч, смягчает падение, спасая себе жизнь. С его помощью он справляется с давлением воздуха и перенаправляет траекторию падения на мачту корабля.

А затем, перепрыгивая смерчи, он спасает друзей от падающих обломков корабля, показывая им всем, что он все еще в сознании и полностью контролирует себя.

Парамариша это замечает и, теряя терпение, лишь раздраженно наблюдает за происходящим.

Когда Гатс приходит в себя и, собравшись с новыми силами, в которых гнев и ненависть сменяются внутренней волей, вновь идет в атаку, разрубая смерчи. В это время Серпико подбирается вплотную к старику, сковывая его движения и давая Гатсу необходимое время. Вместе они почти добиваются гибели Дайбы. Но тому удается ускользнуть, воспользовавшись новым смерчем.

Испугавшись, старец, видя дуэт кшатрии Дурги и Ваю, осознает, что столкнулся с противниками иного уровня. Однако, пока на его стороне покровительство богов, он не намерен уступать молодым.

Как-никак, он возносит им молитвы и утром, и вечером.

Мобилизировав все силы и направив их на атаку, Дайба внезапно получает БПЛА в спину. Потеряв контроль, маг быстро теряет концентрацию, и его силы начинают рассеиваться, а сам он оказывается в самом уязвимом положении.

Но, не отчаиваясь, Дайба призывает Кундалини, сильнейшее существо из армии ганы пишач, источник его силы, позволяющий создавать смерчи без произнесения заклинаний.

Оседлав Кундалини, Дайба использует магию воды как сверхмощный водяной резак. Сжимая огромный поток в тонкий, словно игла, луч, он пытается распилить корабль пополам, чтобы одним точным ударом потопить судно и уничтожить врага.

Кундалини полностью состоит из воды, поэтому ее невозможно ни разрубить, ни убить обычным способом.

Ширке оценивает обстановку и объясняет Гатсу, что перед ними не просто крупный монстр, а невероятно опасный противник божественного масштаба. Чтобы победить его, нужно разгадать устройство этого существа и пойти на огромный риск.

Ширке объясняет, что водяная оболочка Кундалини является одновременно иллюзией и физической броней, а настоящее тело скрыто глубоко в груди гиганта. Тогда Гатс, идя на огромный риск, бросается внутрь существа, пытаясь разрубить его изнутри, но атака не приносит результата.

Тогда, воспользовавшись рассеянностью Дайбы, Серпико пытается убить старика, но тот в последний момент уходит от атаки, скрываясь в воде. Попутно телепатически обращаясь к команде Гатса, он дает понять, что Кундалини невозможно ранить клинком, а сверхсекретные техники йоги, передававшиеся в роду Сен’ан’и на протяжении восьмисот лет, позволят ему спокойно переждать битву в полной безопасности под водой.

Боевой дух друзей постепенно угасает, а Ширке оказывается не способна противостоять духу, обретшему физическое воплощение. В этом городе духи слишком далеки, и в ее нынешнем состоянии она не может дотянуться до сущности, превосходящей Кундалини.

Гатс предлагает обратиться к Огненному Колесу. Но этот дух обитает на полях сражений, и посреди моря он не сможет проявить всю свою силу в полной мере. К тому же Ширке нельзя покидать Гатса, иначе он окончательно поддастся собственной ярости, и все станет только хуже.

Прыгая по разрушенному судну, Гатс передает Ширке свои мысли, и та соглашается с его планом. Став единым целым, Гатс вновь бросается внутрь Кундалини, но на этот раз Ширке призывает Огненное Колесо. Превращая воду в пар, они пробиваются к сердцевине существа и разрубают его настоящее тело.

Опаленный Гатс вынужден выслушивать слезы и ворчание Ширке, а затем, поднявшись на плот, наблюдать за стариком, улетающим верхом на какой-то твари, который почти плачет от своего провала и крушения мечты, создать на этих землях великую магическую империю.

Но Ганишка, материализовавшись из тумана, прерывает терзания старика ударом пары грозовых молний и окончательно накрывает его позором за то, что тот израсходовал основные силы магической армии на двоих человек. Не желая выслушивать бесполезные оправдания, он приказывает отступать и вернуться назад.

Переключившись на мечника и Серпико, Ганишка кратко отмечает их силу, но сразу после этого задумывается о связи с Соколом и решает лично позаботиться об их гибели, обрушивая молнию. Однако плащ и меч сильфов рассекают воздух и спасают друзей, и они вновь ускользают от удара, даже во второй раз.

Получив травмы от молнии, Гатс падает на колени, но перед следующим ударом успевает выставить стальной меч вверх, проверяя свою теорию.

Эта теория срабатывает складно и вместо попадания в тело попадает в клинок. А Ганишка уже не на шутку удивлен, ведь Гатс в третий раз переживает удар молнии. Он выдвигает мысль, что неужели тот действительно из капитанов Сокола.

Но в ответ он слышит лишь, что Гатс чистокровный человек и Ганишка не смеет ставить его в один ряд с такими уродами как он сам.

Заприметив клеймо на шее Гатса, Ганишка предлагает стать его последователем. Такие как Гатс пригодятся в борьбе против Сокола, который собрал под своим началом почти всех апостолов со всего мира, и тот, кто нанес клеймо Гатсу, скорее всего, там. Гатс понравился Ганишке, поэтому, несмотря на уничтожение армии, тот позволяет ему примкнуть к нему. Злоба, ненависть и безумие Гатса и впрямь подходят этому залитому кровью миру людей, каким его считает Ганишка.

Он верховный правитель горнила хаоса. Те, кто посмел бы наложить руки на его возлюбленную скверну, пусть они, даже будучи подобны богам, оскверняют, попирают и разоряют ее своим грязным светом, добротой и порядком.

Ганишка требует от Гатса взять свою кровь, пропитанную злобой, и влить ее в его военное правление, чтобы утопить Сокола, а также слетающихся на его свет насекомых в мутном море крови. Ведь только ради этого сердце воина продолжает биться

К сожалению для Ганишки, Гатс не отвечает ему взаимностью, стараясь не вмешиваться в распри бешеного пса, кусающего руку хозяина. Поэтому если тот собирается сверкать молниями, пусть делает это в другом месте.

Согласившись с его решением, император собирается уничтожить мечника за уничтожение своей армии, но, услышав сильный грохот, отвлекается и замечает десятки, если не сотни апостолов, ринувшихся в город.

Монстры начинают сражаться друг с другом, и Гатс приказывает Серпико не подходить к нему, заявляя, что он отдохнет и начнет отступать.

Услышав рев Зодда, он наблюдает, как старый знакомый пытается убить громовержца, но безуспешно. В очередной попытке атаки Зодд падает прямо на Гатса.

К Зодду перед отплытием подходят несколько его хороших знакомых, желая удачи и предостерегая о грядущем сражении. Локус предупреждает о возможном появлении императора, отмечая, что против него не действуют никакие атаки. Грюнбельд с долей восхищения добавляет, что беспокоиться не о чем, ведь Зодд в одиночку, верхом на коне, способен одолеть тысячу солдат.

Уходя, к нему подходит Соня.

Своим предсказанием она говорит Зодду, что ему придется сделать выбор: безумие или воля, зверь или воин. Так же, как и его противнику. Чтобы снова сразиться с мечом, некогда рассекшим его плоть, или сделать его своим собственным оружием.

Ничего не понимая, Зодд уезжает, а Соня и Мьюл отправляются на задание.

Встретив давнего противника, который вцепился в его мех и жаждет лишь убивать, Зодд чувствует, как шерсть у него встает дыбом. Перекинувшись с ним несколькими любезностями, Гатс просит Ширке узнать, что такое этот громовик и есть ли способ победить эту тварь.

Она отвечает, что Ганишка находится не просто в промежутке, а в более глубоких слоях, куда не способно добраться обычное оружие.

Гатс, быстро смекнув, что к чему, приказывает Зодду лететь прямо к Ганишке, ведь их битва подождет. Вспоминая слова Сони, Зодд с улыбкой делает выбор в пользу человечности вместо своей звериной натуры.

Пролетая сквозь проекцию, им удается ранить императора, разорвав его связь с этим пространством.

С уходом тумана армии Ганишки начинают отступление. Переполнив оставшиеся корабли солдатами, генерал приказывает отходить и, даже несмотря на то что не всем удается спастись, отдае приказ Харашаде внимательно проследить за их гибелью, чтобы никто не попал в руки врага живым.

Зодд, обнаружив Гатса без сил, лежащего на пристани, хочет продолжить бой и даже пытается раззадорить соперника, но, видя, что тот едва стоит на ногах, отступает, перенося поединок на следующий раз.

Но не все оказываются согласны с таким решением. Один из апостолов заявляет, что черный мечник враг нелюдей и к тому же заклейменный, а значит официально их добыча, поэтому нельзя позволить ему уйти. Ко всему прочему он добавляет, что уже начал забывать вкус человеческой плоти.

Зодд реагирует резко, хватает подчиненного за горло и пресекает любые попытки оправдать нарушение приказа или прикрыться правилами, обходя мирное сосуществование с людьми через лазейку. Он напоминает, что их миссия превыше всего и что главное они солдаты Сокола, пришедшие сюда уничтожить магических зверей Кушан, а не потакать своим прихотям.

Собравшись улетать, Гатс останавливает его, желая узнать, раз уж они здесь, не появился ли и Гриффит.

Зодд реагирует резко, спрашивая, зачем ему этот ответ и что он собирается с ним делать. Если Гатс хочет сразиться с их господином, все меняется, и даже если он искалечен, их армия разорвет его на сотню кусков мяса.

Бесившись, Гатс, по совету Серпико, отступает, заявляя, что он тоже закончил и пусть тот проваливает. Заприметив единственную уцелевшую лодку, команда забирается на неё, где спит Азан, и отплывает к кораблю.

Находясь в нескольких километрах, Гриффит пристально наблюдает за своим другом из прошлого, и, зацепившись за его взгляд, Гатс теряет сознание.

Наутро лорд Оуэн и остальные рыцари идут по разрушенным улицам, удивляясь масштабам разрушений, произошедших всего за одну ночь. Они гадают, куда делась та орда монстров, ведь все, что осталось, это трупы зверей и обычных солдат.

А армии, расположенные в лагерях за городом, встревожены еще сильнее. Их командиры, отправившиеся на празднество, так и не вернулись. К этому добавляются странные слухи о вторжении, хотя вокруг стоят лишь свои войска, и, кажется, даже крыса не смогла бы проскользнуть незамеченной.

Сама стратегия Святого Престола была слишком самоуверенной из-за их географического положения: Вританнис находился на полуострове, в далеком от войны тылу. В представлении генералов Святого Престола кушаны были где-то далеко на востоке, занятые осадами и грабежами разоренного Мидланда. Они рассуждали с точки зрения обычной для того времени военной логистики: чтобы добраться до Вританниса по суше, огромной кушанской армии потребовались бы месяцы маршей, преодоление рек, крепостей и сопротивления партизан. Командование было уверено, что заметит приближение врага за недели, если не за месяцы.

Архитектура города также усиливала эту самоуверенность. Даже если суша была бы полностью заблокирована врагом, город на полуострове невозможно взять в классическое кольцо осады, пока у защитников есть флот. Через море в Вританнис можно было постоянно доставлять провизию, оружие и свежие войска, а в крайнем случае эвакуировать население.

Торговые города всегда защищают свои богатства. Вританнис уже обладал мощными каменными стенами со стороны суши и укрепленной гаванью. Обычную деревянную крепость кушаны сожгли бы за считаные часы, но каменные доки и форты представляли собой серьезное препятствие.

В купеческих складах Вританниса хранились тонны зерна, вяленого мяса и пресной воды. Такой город невозможно было взять измором за пару недель, он был готов к многомесячной осаде.

Но самое главное, город не был постоянным местом дислокации армии, а лишь перевалочным пунктом и временным лагерем. Оборонительные укрепления, даже полевые вроде рвов и частоколов, требуют огромных затрат времени, материалов и рабочей силы. Для солдат и генералов этот лагерь был всего лишь временной стоянкой перед посадкой на десятки галеонов.

Строить полноценные укрепления было не только нецелесообразно, но и неудобно с точки зрения логистики. Войска продолжали прибывать, и то, что сегодня было окраиной лагеря, уже завтра оказывалось его центром. Если бы вокруг лагеря заранее возвели оборонительную линию, например ров или частокол, то спустя несколько дней новые полки Тюдор и наемники Панерии просто не поместились бы внутри защищенной зоны.

Им пришлось бы либо разбирать собственные укрепления, чтобы расширять лагерь, либо оставлять новые войска за пределами защиты, что неизбежно привело бы к конфликтам и дракам за безопасные места. В условиях постоянного расширения лагеря строительство фиксированных оборонительных границ превращалось в логистический тупик.

Помимо этого, Вританнис существовал за счет постоянного потока товаров, входящих и выходящих из города. Торговля была его главной опорой и фактически служила кровеносной системой всего региона.

Любое масштабное оборонительное строительство, такое как перекапывание дорог, вырубка лесов под частоколы и блокировка подступов, мгновенно перекрыло бы торговые артерии.

Для города, чья элита (вроде Вандимионов) зарабатывает миллионы на транзите, блокировка сухопутного доступа к Вританнису ради призрачной угрозы означала бы добровольное финансовое самоубийство. Купцы скорее согласились бы на военный риск, чем наблюдать, как их караваны гниют на дорогах из-за того, что солдаты перекопали единственный перешеек.

Помимо всего этого, оборона такой колоссальной площади требует миллионов тонн дерева и камня. Портовый город зажат на полуострове. Свободного леса или каменоломен прямо под рукой в таких объемах просто нет, все давно застроено или вырублено под нужды порта и верфей, для тех самых десятков галеонов.

Тратить дефицитное дерево, которое идет на постройку дорогих военных кораблей, на временные палисады для солдат, которые уплывут через неделю, не стал бы одобрять ни один купеческий совет. Корабли это актив и инвестиция, а забор в поле это чистый убыток.

Поэтому именно из-за этих факторов войска расположили рядом с воротами города, чтобы в случае чего, максимально маловероятного, при одно процентном форс-мажоре, можно было экстренно перебросить их в город, имеющий выход к морю, тонны провизии на месяцы обороны и десятки огромных галеонов в распоряжении для контратаки или отступления.

Вид исполинских ворот прямо перед носом успокаивал многотысячную армию. Солдаты видели, что спасение буквально рукой подать, что снижало уровень тревоги в чужой и незнакомой местности.

Таким образом, расположение лагеря Альянса у стен Вританниса нельзя списывать на глупость или беспечность генералов. Напротив, в рамках обычной человеческой военной науки их план выглядел рациональным и оправданным географически, экономически и тактически. Генералы готовились к тяжелой, но предсказуемой войне между человеческими армиями.

Они потерпели крах по нескольким причинам:

Первое: даже при хорошем плане излишняя самоуверенность нанесла серьезный ущерб. Пока коалиция пыталась нарастить силы, ни о чем не заботясь, все побережье залива было захвачено армией пишач Дайбы. Это произошло тайно, без суеты, дыма и огня, при этом не оставив ни одного жителя в живых, и обеспечило плацдарм для высадки огромных человеческих войск Ганишки. Пока коалиция считала кушанов находящимися в тысячах километров, они уже были прямо у них под носом.

Второе: полная скрытность атаки. Когда Гана пишач атаковала порт, все происходило скрытно, под ночным туманом Ганишки, и люди начали осознавать происходящее только тогда, когда их галеоны уже горели, а порт был полностью захвачен Ганой пишач, параллельно высаживая даку, солдат демонов, которые в десятки раз сильнее обычной армии. В городе воцарился хаос. Армии города не понимали, откуда появился враг. Обычный солдат коалиции, даже опытный наемник, это просто человек: он устает, испытывает страх, его кости ломаются, а раны кровоточат. Дака же физически в десятки раз сильнее, они не чувствуют боли, не знают страха и слепо подчиняются воле императора. Столкновение пехоты Альянса с дака в узких улицах города и на забитых причалах было равносильно тому, чтобы бросить безоружных людей в мясорубку.

За ночь вся верфь превратилась в пепел, а главное командование исчезло, спасая свои жизни, и армии коалиции оказались разрозненными.

Для такой сложной многонациональной коалиции, где собраны рыцари разных стран и наемники, веками враждовавшие друг с другом, только жесткая вертикаль власти удерживала все это вместе.

Когда штаб и высшие офицеры исчезли, пропал единый центр принятия решений. Некому было отдать приказ открыть ворота, некому скоординировать контратаку или организовать отступление.

Не успев даже поговорить с армией и лишь отправив гонцов для начала реорганизации власти и передачи полномочий для маневров, солдаты, и так на взводе из-за внезапной атаки в самое сердце, остававшейся незамеченной, видят перед собой тех самых кушанов, которые должны были быть за тысячи километров. И не просто армию, а двухсоттысячное войско с сотнями огромных боевых слонов и тучами стрел, закрывающими небо. При этом они еще не успели прийти в себя после предыдущего удара: у армии нет высшего командования, нет сведений и нет понимания происходящего.

Солдаты просто не знают, что им делать: командования нет, реорганизации полномочий и власти нет из-за внезапности, поэтому воцаряется полная анархия. Побежишь вперед умрешь, дезертируешь умрешь, поэтому все ринулись к воротам, выталкивая друг друга и создавая столпотворение.

И в тот самый момент, когда армии коалиции должны быть уничтожены, одинокий лучник Ирвин начинает убивать каждого генерала ведущего и отдающего приказы своему отряду.

Армия Ганишки построена на тотальном страхе и подчинении: если не выполнять даже самый дурацкий приказ, последствия будут крайне тяжелыми. И пока солдаты ждали приказа остановиться, дать его было уже некому.

Падая в ров, встревоженные солдаты, не понимая, что вообще происходит, усиливают общую панику. Ситуация становится еще хуже, когда Ракшас втыкает в слонов дротики, из-за чего животные приходят в сильное возбуждение, теряют контроль и начинают топтать свои же войска, сея еще больший хаос.

Хаос становится сигналом для контратаки и начала полномасштабного развертывания и наступления войск.

Выйдя в плотное столкновение, человеческую армию перед основным ударом прикрывают апостолы-копейщики, прорываясь через ряды врага как по маслу. За ними внутрь врываются остальные апостолы, разрывая противников и расчищая путь для наступающих человеческих войск.

С тыла зашла армия апостолов-гигантов, превращая поле боя в хаотичное уничтожение, сметая ряды и ломая любое сопротивление.

Рассекая двухсоттысячное войско, небольшой отряд всадников, не превышающий нескольких сотен, клином прорывается сквозь ряды противника и выходит прямо к переносному дворцу Ганишки, замыкая вокруг него кольцо окружения.

Как только Гриффит входит во дворец Ганишки, уничтожая всех окружавших его солдат, Силат пробирается внутрь и через окно самостоятельно наблюдает за происходящим.

Представ перед императором, Гриффиту достаточно лишь снять шлем, чтобы почти полностью сломить его волю. Само присутствие этого божества вызывает ощущение насыщения и завершенности, которое одновременно пробуждает еще более глубокий голод и жажду. Его голос звучит спокойно и освежающе, почти умиротворяюще.

Гриффит объясняет это инстинктами тех, в ком течет демоническая кровь. Заглянув внутрь души Ганишки, Гриффит видит, что тот испытывает огромные страдания, но не от его присутствия, а от собственного внутреннего разлада и боли, которую он несет в себе.

Пытаясь успокоить врага и избавить его от вечных страданий одним лишь прикосновением, Ганишка на мгновение почти поддается соблазну отдаться свету и теплу, перестать бежать от собственного страха, отказаться от ненависти и попыток утопить мир в крови, которой сам же этот мир его и наполнил.

Но он берет себя в руки, ведь он император, верховный владыка и сокрушитель этого мира, чья железная воля никогда не рождается у того, у кого отнимают, а принадлежит тому, кто отбирает. Несокрушимый повелитель демонов, бросающий вызов даже богам.

Ганишка, вырывая из себя всю ярость к миру, чтобы заглушить соблазн, кричит Соколу, что не убьет его. Но как только тело онемеет от боли и оно не сможет пошевелиться, божество станет его пленником. И тогда Ганишка осквернит всю ту красоту, которой оно так гордится.

Но Гриффит, не отводя взгляда, в ответ на все оскорбления отмечает лишь слишком спертый воздух в этой клетке, давая своим воинам-гигантам понять, что ее стоит открыть.

Разрушив клетку, сквозь ее оболочку вырывается огромный вихрь, и, схлестнувшись с ветром в борьбе, Ганишка проигрывает, падая на колени перед соперником. В непонимании того, вызвал ли это Гриффит или это лишь совпадение.

Ответ на вопрос Ганишки весьма прост, и кроется в причинности, а не использовании Гриффитом темных запретных искусств.

Все началось еще в девять часов вечера, когда вспыхнул колоссальный пожар на верфи. Под воздействием божества огненного колеса пламя разгорелось с неистовой силой, заставив воду в бухте буквально кипеть. Огромные объемы воздуха нагрелись до сотен градусов и устремились вертикально вверх, создавая мощнейший восходящий поток и унося энергию пожара высоко в небо. Чтобы заполнить образовавшуюся у земли пустоту, в эпицентр пожара со страшной скоростью хлынул холодный воздух с суши и нетронутых огнем участков воды, что породило разрушительные локальные ветры еще до появления основных сил врага.

Затем в дело вступил Дайба. Использовав магию Кундалини и запитав ее от колоссальной энергии полыхающей верфи, он призвал множество исполинских водяных смерчей. Эти смерчи сработали как гигантские насосы, которые принялись высасывать испарившуюся влагу и перегретый воздух из бухты, выбрасывая их в верхние слои атмосферы. На огромной высоте эта влага мгновенно остыла и сконденсировалась, превратившись в черные грозовые облака.

Заброшенными наверх миллионами тонн воды и воспользовался сам Ганишка. Он вобрал в себя всю эту влагу, чтобы материализовать свое туманное тело до невероятных масштабов и закрыть собой весь небосвод. Обретя огромную форму, император начал непрерывно разбрасывать вокруг колоссальные молнии, которые разогрели окружающий воздух в небе до экстремальных температур.

Однако к утру, когда ночной пожар угас и лишился своей силы, гроза начала утихать, а вместе с этим запустился неотвратимый процесс выравнивания температурного хаоса. Воздух из областей экстремального нагрева стал стремительно расширяться и остывать, из-за чего миллионы тонн скопившейся на высоте холодной влаги больше не могли удерживаться в небе. Этот тяжелый холодный массив устремился вниз, породив ураганные потоки.

Из-за того, что грозовая форма Ганишки теперь невероятно мала и сжалась до размеров небольшого облака, он не может противостоять огромным порывам ветра, как это было ночью, когда его форма затмевала все небо.

Стоя на коленях, лишенный всех сил и доведенный до отчаяния император получает от Гриффита предложение, звучащее почти как счастливый билет. Он предлагает ему отступить. Их клинки не способны достичь друг друга. При ясной погоде и сильном ветре Ганишка не может использовать свою силу, в то время как попытка взять императора в плен обречена на провал из-за его способности превращаться в туман. Если он исчезнет из дворца, вернуть контроль над огромной армией уже не удастся, и это лишь погрузит все в бессмысленный хаос.

Исходя из ситуации, где они оба оказываются в тупике, Гриффит предлагает выход, превращая королевскую столицу в поле боя.

Раззадоренный император соглашается, обещая встретить его самым злобным войском.

Как только войска, затмевающие всю равнину, начали отступление, армия Гриффита осталась стоять на месте, воспевая победу и честь своему командиру, который превратил их, отбросов, бродяг, изгнанников и даже рабов, в легендарных героев, о которых будут помнить спустя века.

Все солдаты счастливы обрести значение, став чем-то большим, чем просто ничто.

Проносясь к воротам и гордо неся свои знамена, возрожденная из пепла Банда Сокола заставляет рыцарей замереть с раскрытыми ртами и встретить их воплями, полными облегчения и восхищения. А При взгляде на их командира многие застывают в оцепенении, пораженные его красотой и величием, выходящими за пределы человеческого. Та самая Банда Сокола, некогда олицетворение победы и легендарное войско, восстала вновь.

Такое войско встречает сам Федерико де Вандимион вместе со всеми уцелевшими во время бала дворянами и командующими всех стран коалиции.

Выражая благодарность за спасение от лица всей коалиции, он желает узнать, какую страну представляет это могущественное войско.

Гриффит спокойно отвечает, что они Банда Сокола, освободительная армия Мидланда, находящаяся под прямым покровительством королевского дома.

Такой самоуверенный ответ даже ввел дворян в изумление, но следующее заявление Гриффита окончательно выбило их из равновесия.

Гриффит официально заявляет, что, поскольку он является главнокомандующим Освободительной армии, любые силы, ступившие на землю их королевства, обязаны подчиняться его приказам. Тех же, кто не способен принять это условие, он просит никоим образом не вмешиваться в дела их королевства.

Введенные в бешенство этим заявлением, дворяне требуют объяснить, какое такое право обычный рыцарский отряд имеет говорить с ними в таком тоне. На это Гриффит холодно и отстраненно отвечает, что они являются единственной регулярной армией Мидланда.

После этого к разговору подключаются и дворяне самого Мидланда. Выразив формальное уважение и поздоровавшись, они всё же не соглашаются с его словами. Они считают себя единственной регулярной армией и не признают никого другого, называя его не более чем выскочкой, ведущим за собой балаган из сброда.

Теперь к разговору присоединяется Локус, не в силах больше терпеть это унижение. Проговаривая, что они говорят о странных вещах, и как БЫВШИЕ Мидландцы благородного происхождения должны ответить на вопрос: посреди ожесточенных сражений освободительной армии с кушанами в пределах границ Мидланда, на каких именно полях сражений скакали плечом к плечу рыцари под ИХ командованием.

Не в силах ответить на этот вопрос знать затихает, а Локус продолжает монолог. Основной принцип регулярной армии в ситуации кризиса жизни или смерти королевского дома заключается в том чтобы защищать королевство и его подданных до последнего. Если она не выполняет этот долг, то какую бы мантию власти она ни пыталась на себя примерить, она является не более чем ЧАСТНОЙ армией.

Погрязший в своей власти и алкоголе шляхтич, еще не до конца оправившийся после бала, где вместе с остальными он стремился урвать себе кусок побольше, игнорирует сказанное и цепляется за формулировку прямого покровительства королевского дома. Он требует объяснений, каким образом это возможно, если местонахождение единственного оставшегося члена королевской семьи, принцессы Шарлотты, неизвестно, и пытается представить все так, будто Гриффит лишь примеряет на себя фальшивую мантию власти.

Почувствовав прочную почву под ногами, шляхтич переходит к косвенным обвинениям. С улыбкой он просит объяснений насчет слуха о том, что Гриффит был заключен под стражу за государственную измену против королевского дома. Затем он переходит к прямым обвинениям, утверждая, что Гриффит преступник, пользующийся конфликтом, чтобы захватить монополию на суверенные права.

Локус отвечает на все это, что произошедшее является недоразумением, и в этот момент появляется Шарлотта, прискакав на коне, заставляя всех дворян склониться в поклоне.

Шарлотта заявляет, что она, Шарлотта Беатрикс Мария Роуди Виндхейм, подтверждает: Сэр Гриффит, ее обрученный и предводитель Банды Сокола, назначается верховным главнокомандующим регулярной армии Мидланда.

Следом Шарлотта просит всех дворян присоединиться к клятве очищения их земель. Все тут же соглашаются, но часть из них все же спрашивает, не слишком ли это поспешно. На это лорд Оуэн находящийся в их рядах отвечает, что у вассалов нет права сомневаться в принцессе, поскольку она полностью права.

Какие бы оправдания они ни искали, истина в том, что эти годы они провели вдали от собственной земли, скрываясь в других странах. Пока они оставались в стороне, именно те, кто обнажил меч, чтобы вызволить ее высочество из рук врага и вернуть их землю, были не кто иные, как сэр Гриффит и его Банда Сокола.

Более того, любой подданный Мидланда признает его героем, спасшим королевство в Столетней войне. Оуэн заявляет, что верит: юная принцесса и ее герой-жених, Белый Сокол, представляют собой куда более сильное знамя, способное сплотить и пробудить силы подданных, чем те люди благородного происхождения, которые бежали из своего же королевства.

Змеи, называющие себя верными вассалами, сразу начинают перешептываться между собой в недовольстве по поводу раздела земель и обогащения властью, но не в силах возразить, оставляют это недовольство лишь шепотом.

Хитрый Федерико находит способ, как под благовидным предлогом лишить ослабленный Мидланд контроля над войной и передать руководство коалицией в руки Святого Престола. Он формально соглашается с правами Мидланда, чтобы усыпить бдительность, а затем изящно меняет сам статус конфликта.

Вместо локальной оборонительной войны за земли Мидланда он объявляет происходящее Священной войной, глобальным противостоянием истинной веры Святого Престола против кушанских язычников. Вандимион призывает дворян подняться над национальными рамками и границами ради высшего блага.

Этим шагом он ставит мидландскую знать в тупик. Открытое несогласие с волей понтифика в таких обстоятельствах приравнивается к ереси и предательству веры. В результате Мидланд добровольно, но фактически под давлением передает бразды правления союзными войсками.

А поскольку Святой Престол глубоко связан долгами с банком дома Вандимион, Федерико фактически получает контроль не только над ходом войны, но и над будущими землями и всей геополитической картой региона.

Но не все так гладко, причинность должна воплощаться. И в этот раз она воплощается в несчастном старике, который благодаря своему горю и болезни сумел выжить и уверовать в Гриффита.

Папский престол прибывает как раз в этот момент. Выйдя из повозки, понтифик приветствует и благословляет всех присутствующих, его старое тело поддерживают Мьюлом и Соня. Отмахиваясь от кардиналов, его подводят к Гриффиту, и старец все понимает.

Дворяне воспринимают его появление как преимущество, уверенные, что теперь этому скользкому выскочке не удастся уйти от ответственности.

Видя божество прямо перед глазами, сердце понтифика наполняется теплом, трепетом и чувством завершенности, а страх и все сомнения постепенно растворяются, уступая место ощущению покоя. Он видит то, чего ему не хватало всю жизнь, то, к чему он всегда стремился в жестоком и пустом мире, тот самый элемент, то, чего никогда не хватало, безмолвное желание, недостающее звено.

Становясь на колени перед рыцарем, стоящим на колене, он совершает высший поклон, падая ниц перед ним, не допуская даже мысли о том, что это может причинить вред старому телу, чем вызывает у всех присутствующих молчаливый шок и растерянность.

Подходя к старому человеку, который еще совсем недавно был без остатка погружен во тьму и бездну отчаяния, Гриффит протягивает ему руку помощи, прося подняться.

Услышав слова столь успокаивающего, умиротворяющего и освежающего голоса, а также встретившись с этим взглядом, понтифик больше не в силах сдерживать слезы.

Снова отмахнувшись от кардиналов, он говорит, что знает Гриффита, хотя они никогда не встречались. Он знает, кто стоит перед ним.

Желая услышать объяснения, дворяне требуют понять, с чего такие почести оказываются человеку низкого происхождения, но понтифик объявляет Гриффита Соколом Света, заявляя, что ему было даровано божественное откровение.

Гриффит тот, на чьи плечи возложен весь вес человеческих надежд.

Господь сошел с небес.

Знамение о том сне, где одинокий Сокол явится, рассекая темные тучи сияющими крыльями, заставляет всех людей сплотиться в едином счастливом крике.

Через несколько дней, плывя по волнам на корабле Родерика, Исидоро и Азан тренируются. Почти победив старика с помощью уловки, он все же проигрывает.

Случайно попав на корабль Фарнезе и Серпико, Азан не решается показаться им на глаза, скрывая свой позор. Покрытый стыдом, он старается не выдавать себя, оставаясь юнгой на корабле и не снимая шлема, хотя все и так все понимают.

К слову о Фарнеза, в данный момент она занята попытками войти в промежуток и сформировать свое эфирное тело. Это ее первая практическая тренировка, поскольку в основе магии лежит переход в астральный мир и обращение к духам за силой.

Рассказав Ширке о своих мыслях и, измученная и жалкая по сравнению с остальной командой, она убегает обратно в теплое место, удивляясь тому, что, несмотря на это, за ней все же пришли. Она задумывается о том, что даже такие, как она, могут что-то значить для окружающих.

Ширке хочет поддержать Фарнезу и показывает ей, что их вернули не из-за пользы или обязанностей, а потому что к ней привязаны и по-настоящему ее ценят. Она делится своим изменившимся взглядом: раньше люди казались ей грубыми и испорченными, но в пути она поняла, что даже в несовершенных людях есть тепло, и именно это делает их ценными.

Ширке резко обрывает Ивалеру которая пытается свести все к роли Фарнезы как сиделки Каски. Затем она спокойно объясняет что их возвращение это не расчет а привязанность. И добавляет что ее собственное отношение к людям изменилось во время путешествия. Раньше она видела в них лишь диких и несовершенных существ но теперь чувствует в них тепло и понимает их ценность.

Смотря за Каской, и стоя на карме Гатс замечает что теперь его зрение начало подводить еще сильнее, чем раньше, доспехи использованные в Вриттание и других разах ухудшили ситуацию.

Испытывая теплые и почти любовные чувства к Гатсу, Фарнеза случайно подслушивает его разговор с Родериком о Каске и ее роли в жизни первого. Не желая слышать ответ, она резко отстраняется и приходит в себя в смятении. В этот момент Каска, забравшись на мачту, пугается вида Гатса и, вместо того чтобы довериться, в страхе прыгает в море.

Пытаясь спасти Каску, они оба срываются в море из-за того, что он пытается схватить ее протезом. Он создал эту железную руку как оружие для убийства врагов, но в какой-то момент забыл, что она лишена жизни. Когда Каска падает с обрыва, он инстинктивно тянется к ней именно этой рукой.

Месть и насилие, которыми Гатс окружил себя после Затмения, помогают ему выживать, но становятся бессильны и опасны в тот миг, когда нужно защитить и удержать рядом того, кто ему дорог.

Придя в себя после падения, он на примере протеза осознает что если пытаться силой вернуть то что потерял, прежним оно уже не будет. Он начинает понимать, что даже если они доберутся до Эльфхейма и вернут Каске разум, это не сотрет пережитый ими ужас Затмения. Они оба слишком искалечены, и прежней счастливой жизни из времен Гриффита уже никогда не будет.

Ширке, тоже испытывая почти любовные чувства к Гатсу, после наложения печати, закрывающей клеймо, выходит за дверь и старается не думать о его словах о том, кем ему приходится Каска. Она отпускает эгоистичное желание быть для него единственной или соперничать с Каской, утешая себя мыслью об их уникальной связи.

Она единственная, кто способен проникать в сознание Гатса, когда тот теряет рассудок под влиянием доспеха, и возвращать его к человечности. Это абсолютное, почти интимное доверие. Гатс доверяет ей свою душу, а она буквально держит его за руку над бездной безумия.

А Фарнеза в ванной с Каской не может вынести того, как Гатс буквально уничтожает себя в боях, в то время как Каска из-за своего безумия не способна ни осознать этого, ни принять его тепло. Когда Фарнеза срывается, Каска решает, что та обиделась из-за того, что она ее обрызгала водой, и в ответ обрызгивает себя, пытаясь таким образом загладить вину.

Увидев ее очередную беспомощность даже в понимании происходящего, Фарнеза обнимает Каску, прекращая конфликт, и тихо плачет.

Родерик хавает тему, что его шестерка-вице засуетился и спалил на горизонте мутные шхуны. Фраер у руля мгновенно прочухал, что пахнет жареным, и звякнул своим пацанам: Шухер, бакланы! К бою мастырьтесь, ща суета пойдет, будем лохов щемить!

А с другой стороны забора этот самозваный господин босс нарезает понты перед своей челядью. Начал прессовать своего же шестярню за то, что тот жестко лоханулся и не разглядел на горизонте конкретный легавый крейсер.

Мало того, этот чертила прилюдно опустил своего кореша, отвесив ему смачного леща по кумполу чисто за то, что тот обратился к нему не по масти, посмел просто боссом назвать, без должного уважения к авторитету. Обиделся, козел, требует, чтоб его величали не иначе как господин босс, чтоб перед братвой солиднее выглядеть.

И смех и грех, короче. Эти лохопеды на шхунах реально те самые причальные крысы из Вританиса, которые вовремя умыли руки и уплыли на своих дырявых корытах, пока их там на рельсы не натянули и до конца не отпетушили. Чисто на шару соскочили, а гонору-то, гонору, будто реальные воры в законе.

Родерик, хавая команду Гатса, сразу шлет Исидоро и Серпико в трюм под шконку к бабам, опуская их до уровня нянек. Пока нормальные пацаны на палубе будут щемить недобитых крыс, этим двоим прописали сидеть тихо и не отсвечивать.

Серпико ровно принимает свою долю, без лишних понтов соглашаясь с раскладом, а вот Исидоро с такой предъявой мириться не желает. Малой готов до талого грызться с этим бакланом Родериком, качая права и доказывая, что он не лох какой-то. В итоге Родерик видит такой напор, сдает назад и разрешает мелкому остаться, принимая его в свою авторитетную касту.

Начав ловить маслины из дальнобойных пукалок Родерика, этот господин босс, унылая морская вошь, знатно охреневает от такой предъявы. Он так и сел на задницу от зоркости пацанов и от того, как далеко их волыны бьют.

Но как только эта злопадла замечает на парусах метку Морской Кобылы, у него в башке сразу все встает на свои места. До пирата доходит, под какой замес они подписались, и в памяти мигом всплывают авторитетные слухи о силе этой кобылы и ее подвигах, особенно о том, как Родерик со своими пацанами в одиночку пустил по миру и конкретно опустил на дно целых пять боевых кораблей Тюдора.

Родерик, охреневая от такого тухлого замеса, даже мараться не стал, просто стоит на палубе, зырит на это позорище и трет за жизнь со своим новым корешем Исидоро. А смотреть там реально не на что: развалюхи господина босса, Морская вошь и Илистая улитка, после первых же прилетов остались и без грот-мачт, и без фок-мачт. Все, отплавались голубчики, корыта замерли и ходу дать не могут.

От такого позорного расклада господин босс мгновенно переобулся на ходу и скомандовал ложиться на новый курс. Кричит своим, мол, хорош скулить, а сам тут же конкретно зафаршмачился перед всей братвой, сдал назад, запаниковал и от злости начал грызть своего же кореша.

Но, придумав новый план, господин босс надумал провернуть хитрое дело. Он зырит на судно Родерика и думает, мол, оснастка корабля и матросы у него первоклассные, но их капитан набитый дурак! О, какой принц нашелся! Он же повернул по ветру! В морском бою любой фраер знает, что преимущество всегда у того, кто идет с наветренной стороны!

Пытаясь наглухо расстрелять корыто Родерика, этот господин босс со всей своей шоблой сам же влетел в блудняк, оказавшись зажатым меж собственных развалюх под густой завесой. Пиратские черти слепо верили воровскому закону семи морей, мол, кто выше по ветру, тот и держит мазу, но принц Родерик чисто на классе заманил этих лохов под ветер и доказал, что они фуфлыжники. Попутный ветер погнал всю гарь и пороховой дым пиратам прямо в зенки, полностью лишив их обзора, а наклон бортов подставил их палубы под идеальный обстрел пацанов Родерика, которые начали безнаказанно дырявить эту дичь.

Отхватив сокрушительных люлей от корыта принца Родерика, пираты в полной панике начинают рвать когти с поля боя.

Их флоту пришел конкретный каюк. Две союзные лоханки, Морская вошь и Илистая улитка, остались без мачт и теперь стоят мертвым грузом, а сам флагман господина босса полыхает ярким пламенем и несет нехилые потери в живой силе.

Поняв, что их тактически развели как лохов и полностью переиграли, пиратский главарь врубает заднюю и принимает единственное решение, чтобы спасти хотя бы свою шкуру и увести уцелевший флагман.

Он блажит на всю палубу, приказывая своим шестярням выкидывать за борт весь хабар и тяжелый шмурдяк, лишь бы сбросить вес и выжать из тонущей посудины максимальный ход. О том, чтобы вытащить из блудняка пацанов с раздолбанных корыт Морская вошь и Илистая улитка, эти черти даже не заикаются. Их тупо кидают на растерзание по полному беспределу, руководствуясь гнилым законом, что выживает только самый шустрый. Теперь у пиратов одна забота, нарезать винты на полной скорости, разорвать дистанцию с фартовыми бойцами Родерика и огородами свинтить на свою блатхату.

А Гатса в это время шмурдит и плющит не по-детски, от всей этой шебутной суеты у него конкретно поднялся градус и разыгрался чифирный жар. Опущенный еще с малолетки петушок теперь как последняя крыса вместе с бабами в трюме прохлаждается и под шконкой щемится, пока настоящие авторитеты и правильные мужики на палубе рамсы разводят, пушками крутят и смотр держат.

Сам же этот зачуханный баклан в бреду видит пса блохастого, привязанного к столбу, который, по всей видимости, такой же опущенный и зафаршмаченный по жизни, как и он сам, раз чалится на цепи как шнырь запечный и даже гавкнуть боится.

В этом сне самая глубокая, темная и осознанная часть Гатса пытается донести до него: зверя невозможно удержать навсегда. Его можно связать, можно подавить, но нельзя уничтожить. Он всегда остается рядом. Он освободился в тот момент, когда Гатс принял доспех.

Умная ведьма думает, что приручила зверя. Но это лишь временно. Его новые спутники, те, кого он защищает, этот теплый свет, за который он цепляется, всего лишь тонкие цепи. Пока что они держат его.

Но чем ближе они становятся, чем сильнее он позволяет им опутать себя, тем более уязвимыми они становятся. И однажды эти цепи будут разорваны. Точно так же, как тогда, во время Затмения.

И тогда они будут неистовствовать в ненависти и дикой радости, лишь чтобы разорвать эти оковы и сокрушить клыками тот самый истинный свет, который обжигает изнутри.

Но пока он подчиняется. Он задерживает дыхание глубоко во тьме внутри себя. Связанный. Усмиренный. Он копит силы.

Зверь называет компаньонов Гатса факелами, потому что они не только согревают, они освещают рану, глубоко скрытую во тьме. Ища убежища, как у факела в ночи, они причиняют огромную боль, создавая зависимость.

С одной своей стороны Гатс любит друзей, не хочет их терять, по-настоящему привязан к ним, любит Каску, но с другой, в глубинной части, где нет самообмана и иллюзий, он ненавидит их и желает им смерти, потому что они напоминают ему о травме, которую он никогда не хочет вспоминать и из-за которой он ушел в забвение на два года, бросив самого дорогого человека.

В самой глубокой части себя он хочет бросить их, снова пойти за Гриффитом, потому что только так он сможет перестать чувствовать боль, только растворив свою личность в сражениях.

Гатсу настолько отвратительна эта его часть, что он спрятал ее глубоко внутри, туда, где, как ему казалось, она никогда не вырвется на свободу. Но по мере продвижения правда начала просачиваться наружу: когда инкубы вытаскивали это из его сознания, когда сам Гатс в моменте печали и отчаяния едва не убил Каску. Сейчас это снова поднимается из глубины.

И где-то здесь вспоминается месседж Погребенного:

Лидер группы собрала девушек вместе и отважно жила в эти суровые дни. Больная девушка цеплялась за нее, ища убежища, как у факела в ночи. Но факел не просто согревал ее теплом, он осветил воспаленную рану, скрытую тьмой.

Те, кому угрожает тьма, ни в коем случае не могут выпустить факел из рук. Все, что они могут делать, это в пустом изумлении смотреть на свои освещенные, отвратительно жестокие сущности и продолжать страдать. Чтобы защитить свою подавленную самооценку, они зависят от него, все это время ненавидя его. Малодушно и лживо.

Сейчас Гатс это Нина. Но не та слабая, маленькая девочка, окруженная тотальным ужасом и страхом, а человек, который сам держится за свет, который одновременно спасает и разрушает его изнутри.

Гриффита же зверь называет истинным светом, потому что он не выстраивает внутри тебя стену через обман, разламывая твое сердце. В отличие от ложных факелов, которые лишь убаюкивают теплом и создают иллюзию спасения разрушая тебя изнутри.

Он разрушает любые попытки спрятаться от того, что уже произошло. Истинный свет может обжигать, тебе может быть от него больно. Поэтому зверь тьмы ненавидит истинный свет, потому что он делает невозможным ее не видеть

Ложный факел может быть добрым, искренне желать тебе счастья, заботиться о тебе. Ты любишь этот факел, зависишь от него, но он не дает ничего кроме разрушения, ни развития, ни опоры, ни выхода из тьмы.

Просыпаясь ото сна, Гатс ничего не помнит о нем, потому что это были не мысли, которые человек способен принять сознательно, а правда, спрятанная слишком глубоко, чтобы разум позволил ей подняться наружу, поэтому сознание Гатса предпочитает забыть это.

Авторитеты и правильные мужики на палубе, радуясь легкой победе, устраивают конкретный сабантуй и забухивают по-жесткому, празднуя триумф. В это время Исидоро, почуявший себя настоящим мужчиной после замеса, спускается к опущенкам и бабам в трюм, чтобы понтиться и делиться деталями их общего дела.

Туда же после своего тяжелого бреда выползает и сам опущенка Гатс. И вот в этот самый радостный момент, пока все расслабили булки, на палубе активизируется крысиная манифико-кидала. Эта гнида пытается подсесть на уши уже подвыпившему Родерику, начиная вкрадчиво тереть за бизнес. Он выпрашивает у него военные корабли для захвата того самого острова, куда они держат курс, мечтая наварить горы золота на продаже местных сказочных тварей.

Всю эту гнилую схему краем уха слышит притаившийся брательник Пак. Эльф сразу смекает, что дело пахнет керосином, и начинает нереально опасаться за свою родину и свой вид. Он видит, как Родерик под весом обещанного бабла уже начинает прогибаться перед этой гнидой, и Пак решает срочно слить эту инфу и доложить остальным пацанам, пока их всех окончательно не предали за звонкую монету.

Но брательник Пак, который только что трясся за свою родину, сам оказывается последней гнидой и сволочью. Стоило этой крысе Манифико поманить его звонкой монетой и пообещать долю в бизнесе, как Пак мгновенно переобулся на ходу, прогнулся под бабосики и продал своих же с потрохами. Пацанская солидарность и забота о сказочном народе сразу улетели в зрительный зал, а этот летающий шнырь побежал шестерить на Манифико, мечтая набить карманы чужим хабаром и предав всю блатхату ради легкого навара.

К местной давалке Фарнезе, которая крутит задом и мечется между опущенкой Гатсом и альфачом-авторитетом Родериком, решает подкатить этот самый породистый альфач. Поднявшись на палубу, Родерик без лишних прелюдий начинает окучивать девку, у которой в башке полный бардак, куча проблем и унылые думки на счет собственной бесполезности в этом суровом реальном мире.

Грамотно прочухав ее слабость, этот матросский авторитет включает свое коронное обаяние и накрывает ее плащом, насквозь пропитанным его дикими альфа-феромонами. Поддержав ее своей уверенной матросской кутерьмой и сладким базаром, он заставляет Фарнезу конкретно потечь и поплыть, окончательно склоняя ее сделать выбор в его пользу, а не в сторону зачуханного Гатса, от которого пользы на шхуне сейчас как с козла молока.

В руинах разрушенной церкви, внутри Виндхейма, королевской столицы, ночью состоялось собрание сопротивления, где обсуждали события, произошедшие под Вританнисом. Войска кушан под предводительством самого императора потерпели поражение при Вританнисе. Город находился в осаде двухсоттысячной императорской армии, а силы союза Священного Престола могли пасть в любой момент. Однако конница внезапно атаковала, сумела захватить императора и после переговоров отпустила его при условии, что он выведет все кушанские войска.

Услышав правду, все пораженно переглядываются, но Фосс говорит, что верил в это. Тут же поправив себя, он произносит, что не верил, а знал, не подвергая это ни малейшему сомнению.

Не скрывая радости от возрождения королевства, остальные понимают, что эти новости уже поднимают на действие почти каждый город Мидланда. Теперь, когда большая часть оккупационной армии отсутствует, по всей стране начинают восставать ополченцы, увидев в этом идеальную возможность вновь поднять знамя сопротивления.

Не желая оставаться в стороне, они тоже хотят присоединиться к восстанию, но вспоминают о заложниках. Поэтому прежде всего необходимо спасти их, и сейчас, когда император отсутствует, для этого наступил лучший момент.

От переговоров их прерывает старушка. Оказывается, всем детям приснился один и тот же сон, похожий на знамение о сияющей птице. Они рассказывают, что в том сне, в ночь, когда на небе не видно луны, весь туман над городом рассеивается. И тогда все кушанские солдаты и чудовища покидают город и замок вместе с ним.

Все понимают, что именно это и есть нужный момент, когда нужно бежать. Расспросив детей о продолжении сна, они узнают, что затем наступило утро, но огромная черная тень закрыла собой солнце. Это было настолько страшно, что казалось, будто сам мир погрузится во тьму. Но ничего ужасного не произошло, потому что сияющая птица принесла великую бурю, прогнав черную тень прочь.

А затем наступило настоящее утро. То, чего все ждали так долго… истинный рассвет.

На следующее утро армии Гриффита уже выступают, войска движутся под непосредственным сопровождением понтифика. Его святейшество говорит, что прошлой ночью на душе у него было необычайно легко и он спал так хорошо, как никогда прежде.

Никогда ранее не испытывавший подобного спокойствия, понтифик верит, что ему суждено провести свадебную церемонию Шарлотты и Гриффита. Он произносит, что именно в тот момент, когда своими собственными руками возложит корону на голову будущего супруга королевы, и исполнится его предназначение.

А до тех пор, даже если на него обрушится дождь из пушечных ядер, он уверен, что каждый снаряд пролетит мимо.

Пока понтифик бодрствует, впервые в жизни чувствуя себя по-настоящему нужным и важным, дворяне, поджав хвосты, лишь тихо ропщут, завидуя его способности даже на пути к битве спокойно разговаривать с ним о пустяках.

В их скулеж вмешивается лорд Оуэн, напоминая, кто именно спас их от смерти. Но от этого им не становится легче, их зависть все равно кипит, а желчь постепенно вырывается наружу, снимая напряжение.

Перед битвой он размышляет, что это драматичное возвращение и невероятно поразительная победа. Возможно, всеобщая шумиха и на него немного повлияла. Но и неудивительно. Тот образ, что запечатлелся в его памяти, убеждает его в том, что Гриффиту нет равных.

Расстроенная Соня, играясь с плащом Гриффита, подтолкнула Мьюла к размышлениям. Он ожидал, что стороны будут соревноваться в том, кто выставит самые крупные силы, но здесь оказалось всего по несколько тысяч с каждой стороны, считая и кавалерию, и пехоту вместе взятые. Должно быть, они струсили перед лицом двухсоттысячной кушанской армии.

Подскакавший Локус спрашивает Мьюла о его разочаровании, но, не дождавшись ответа, тут же сам начинает рассуждать. По его словам, не найдется такого дурака, который станет вкладываться в земли, не сулящие никакой выгоды. Те, кто прибыли сюда, скорее наблюдатели, оценивающие обстановку.

Отвечая на уловку Федерико о священном бреде, Локус спокойно говорит, что это война не только их страны, а всего Священного Союза. И если все удастся уладить, бросив вперед один лишь Мидланд, тем лучше для остальных. А если нет, они, скорее всего, просто планируют выиграть время за их счет, пока сами проводят перегруппировку.

Вот это и называют политикой. Но вся эта мирская суета бренного мира больше не имеет значения для этой войны. Совсем скоро настанет рассвет, и истинное солнце озарит этот мир.

В Виндхейме, куда направляются армии, Ганишка, не слушая своего самого верного советника Дайбу, пытается добраться до искусственного Бехелита.

Оно даже не дышало тяжело, словно просто трепетало на прохладном ветру. Это существо, Гриффит, просто стояло перед ним. Но этого оказалось достаточно, чтобы разбить восприятие вдребезги, растревожить и повергнуть в смятение изнуренного, стоящего на коленях правителя.

Ганишка понимает, что их уровень совершенно разный. Поэтому, сколько бы армий он ни послал, это было бы бессмысленно. Нужна иная сила, нужно превзойти саму апостольскую суть. Приказывая Дайбе опустить его в самодельный Бехелит, император пытается через него добраться до самой бездны астрального мира, возжелав силу.

Забирая жизненную энергию каждого в городе, попавшего под туман, чтобы разорвать границу между физическим и астральным мирами, он хочет прорвать саму ткань реальности и выйти за пределы апостольской формы.

С уходом тумана люди Мидланда под командованием начинают эвакуацию всего населения, призывая к сплоченности и взаимопомощи даже тех, кто не способен справиться самостоятельно.

И удивительным образом все происходит без паники и страха. Город движется как единый механизм, спокойно, организованно, без суеты. Каждый принимает происходящее как нечто неизбежное и потому должное. Каждый не просто верит в их спасение, это уже перестало быть просто верой. Это стало ожиданием, в котором нет сомнений.

Пройдя к темницам и освободив девушек, а затем столкнувшись с их огромным количеством, превышающим десять тысяч, Ребан придумывает план: вывести жителей под видом кушан.

Выбравшись из города, остается лишь пройти через гарнизон, и тогда будет свобода. Но их останавливают, не давая пройти, и на непонятном языке начинают что-то требовать. Кажется, плану приходит конец.

Однако в этот момент прискакивает гонец. Он передает приказ и выводит людей, представляясь воином Сокола, отправленным на миссию их спасения.

На пути им встает Силат. В момент, когда их прикрытие оказывается раскрыто, гонец предлагает им вступить на службу Соколу.

Ситуация обнажает старое противостояние взглядов. Предатель соглашается с Силатом в том, как устроен привычный человеческий мир, и соглашается что в этом мире нет ни одного государства, которое бы не прибегало к тирании. Она всегда используется как инструмент борьбы за превосходство. Для них это суровая данность истории, люди неизменно грызут друг другу глотки за власть.

В то же время он пытается открыть Силату другую сторону этой картины. Он говорит что Гриффит это не просто очередной сильный тиран или захватчик. Он указывает на небо, на парящего Сокола, намекая что старые правила игры больше не действуют. По его словам порядок Гриффита выйдет за пределы привычной человеческой логики. Это не будет очередная империя, построенная на костях и угнетении.

Он видит в этом начало иного мира, где прекратятся вечные междоусобицы, войны за территории и религиозные конфликты. Единое, упорядоченное царство, где смогут сосуществовать все народы, от израненного Мидланда до гонимых бакирака и других выживших.

Для него Гриффит не завоеватель, а спаситель, способный разорвать вечный цикл человеческого насилия и наконец дать людям то, чего они никогда не могли достичь сами, настоящий покой.

Силат говорит что это весьма громкая речь. Не слишком ли это грандиозно сказано для того, чтобы просто заманить врага в ловушку. В противном случае это звучит как слова кучки фанатиков. Гонец, не отрицая этого, соглашается что, возможно, так оно и есть.

Силат отказывается слепо вверять свою жизнь судьбе, Гриффиту или Ганишке. Для него это слабость, граничащая с фанатизмом. Его клан выжил в жестоком мире не благодаря чудесам, а исключительно за счет собственных сил, тренировок и разума.

Но и отрицать он уже не может. Глядя на безумные явления, разрывающие привычный мир, туман Ганишки, чудовищ-пишачи, апостольскую природу императора и божественную силу Гриффита, Силат понимает что старый порядок рушится. На его месте рождается нечто иное, и это вполне может оказаться тем самым новым миром Сокола.

Он не принимает это как истину, но и не отбрасывает как иллюзию. Силат намерен увидеть все своими глазами до конца, прежде чем решить, чем на самом деле станет этот новый порядок.

Улизнув у кушан из-под самого носа, Оуэн и Рабан встречаются и видят Гриффита. Фосс, некогда ненавидевший его всем сердцем, падает перед ним в молитвенной позе.

Дождавшись рассвета, Дайба выбегает из театра под собственные крики. Увидев нечто по-настоящему ужасающее, он покрывается холодным потом.

А Ганишка, впитавший силу своих людей и их души, празднует достижение самой бездны астрального мира. Та желанная сила, с помощью которой он намерен сокрушить Сокола, теперь переполняет его, пытаясь вырваться наружу.

Неспособный двигаться и поглощающий все больше мощи, он возжелал величайшую форму, стремясь возвыситься над каждым существом, и прежде всего над самим Соколом, полностью закрывая собой небеса и бросая на весь Мидланд огромную тень.

Закрыв собой весь небосвод и разрывая тонкую пленку между мирами, это существо, опьяненное собственной силой и могуществом, под пеленой, застлавшей его разум, уже не способно видеть даже собственных воинов, тех самых вестников смерти, через которых он нес свою философию.

Но, ослепленный силой, он больше не чувствует ничего, кроме желания сокрушать врагов, топча собственных воинов так же легко и фанатично, как и своих противников.

Только могущественнейшие люди континента способны понять, что перед ними существо, которое может положить конец самому миропорядку. Тот, кто стал воплощением причинности и самой человеческой природы, тот, кто всю жизнь бежал от собственного страха, теперь готов разрушить законы старого мира, чтобы своим появлением ознаменовать рождение нового.

Понтифик, стоя посреди толпы людей, молящих его о спасении, произносит следующие слова:

"Нечего бояться, дети мои."

"Напротив, откройте свои глаза и смотрите мужественно."

"Настал пророченный час."

"Этот зверь, что пронзает небеса..."

"...есть олицетворение всех бедствий."

"Воплощение тьмы."

"Но тьма обязательно будет изгнана..."

"...Соколом Света."

"Все вы, собравшиеся здесь сегодня, благословенны! Чудо должно прямо на ваших глазах..."

"...нет, мы уже находимся посреди чуда!"

Приободрив толпу, он меняет ее состояние: люди больше не дрожат, согнувшись в молитве, а замирают в священном трепете, устремляя взгляды к небесам. Первобытный страх уступает место ожиданию победы.

Ступая по своим собственным солдатам, невменяемый бог, бредя в полном одиночестве и теряя остатки эго, начинает молить о том, чтобы хоть кто-нибудь разрушил его одиночество. Вдалеке он видит свет, исходящий от одинокого Сокола.

Он сразу понимает, что это тот самый желанный свет. Наполнив себя тьмой до краев, не выдерживая ее давления, он приходит к осознанию, что именно этот свет должен стать для него спасением.

Все растоптанные солдаты, сливающиеся в реки крови по вине Ганишки, души убитых, получившие возможность обрести воплощение, слившись с ним, приходят к одному общему желанию. Как тогда, в Башне Возрождения, они жаждут истинного света.

Подпитываемые общей ненавистью к людям и отчаянной попыткой обрести этот свет, эти несчастные души превращаются в чудовищ, пожирающих все на своем пути.

Заметив приближающуюся толпу, Гриффит приказывает своей банде выстроиться эшелоном. Перед началом битвы он обращается к лордам Мидланда, а также ко всем, кто добровольно вызвался быть здесь, с просьбой защитить его святейшество понтифика, принцессу Шарлотту и жителей Виндхейма.

Приказав Соне и Мьюлу остаться и охранять их, он велит демонам войны выйти в первые ряды. А затем отдает последний приказ не сдерживаться, выпустив наружу всю свою демоническую природу.

Обычные люди, увидев, что название демонического отряда вовсе не просто громкий титул, а буквальная правда, приходят в ужас. Эти существа убивают грязно и жестоко, купаются во вражеской крови и получают от бойни явное удовольствие.

Сам факт того, что Сокол командует тварями, настолько далекими от Бога, рождает страшную мысль: а что, если и сам Гриффит такой же.

Люди теряют остатки своей веры. Скованные страхом, они смотрят на происходящее и понимают, что перед ними уже не человеческая война, война, где нет места человеку, только не среди чудовищ.

И пока каждый человек, наблюдающий за полем боя, медленно погружается во тьму собственных мыслей, Соня останавливает их резким криком у них в головах, называя их идиотами.

Она начинает с того, что бьет по главным предрассудкам в умах солдат. В их головах раздается ее крик: "Люди? Демоны? Какая разница?!"

Соня пытается донести, что внешняя оболочка и старая вражда больше не имеют значения перед лицом общей катастрофы. Она заставляет людей смотреть не на природу этих существ, а на то, что прямо сейчас происходит на поле боя.

Она указывает на то, что именно эти чудовища в эту самую секунду сражаются ради них и погибают рядом с ними. Соня жестко обрывает любые попытки снова разделить мир на черное и белое, заявляя, что это больше не имеет смысла.

В конце Соня дает толпе новый смысл, который должен заменить их страх. Важно лишь то, что они сражаются плечом к плечу с Гриффитом, с Соколом.

Соня не призывает к подчинению и не требует слепой веры. Она обращается к их разуму, пытаясь разрушить саму привычку делить мир на "людей" и "демонов".

Для нее важны не ярлыки и не природа существ, а то, что они уже прошли сотни сражений и сейчас стоят плечом к плечу, проливая одну и ту же кровь.

Она пытается вырвать корень, из которого рождаются страх, ненависть и предрассудки, заставляющие видеть в другом не личность, а чудовище.

Самостоятельно, будучи маленькой девочкой, она бросилась на монстра, в десятки раз превосходящего ее по размеру, и едва не погибла. Спастись ей удалось только благодаря Ирвину, с которым ее связывали близкие отношения и теплые чувства.

Поругав маленькую девочку за опрометчивый поступок и, несмотря на то что в своей речи она звучит как капризный ребенок, Ирвин все же улыбнулся и сказал, что, несмотря на подачу, кажется, ее поняли.

Люди, увидев, насколько чисты и искренни были ее слова, и как, поверив в них, она бросилась на монстра, едва не погибнув, а также став свидетелями помощи того самого существа, которого еще несколько минут назад боялись и ненавидели, отринули все свои сомнения.

Страх отступил, перестав разделять людей, и вместо этого стал тем, что неожиданно их объединило. Сотни голосов слились в едином крике, прославляя Соню, которая открыла им глаза и не позволила скверне проникнуть слишком глубоко.

Уже дождавшись этого момента, Гриффит обращается к солдатам. Он говорит, что демоны обладают огромной силой, но не способны сдержать натиск всех врагов. Поэтому он перестраивает армию так, чтобы в битве участвовали и люди.

Он раскрывает свой план против существ за гранью. Они действительно выходят за пределы привычного, но не за пределы возможного. Их можно одолеть. Тяжело, сложно, но все-таки возможно.

Он говорит, что необходимо заманить к себе как можно больше врагов, прорвавшихся сквозь боевых демонов. Затем, после залпа пушек и стрел, в бой должны вступить две линии кавалерии, а следом четыре дивизиона копейщиков должны атаковать группами.

Впервые в жизни человечество способно противостоять демонам.

Гриффит объединяет армии после речи Сони не просто так. Ему нужно стереть границу ненависти с обеих сторон, но сделать это так, чтобы люди и демоны сами пришли к этому, а не чтобы их принуждали или указывали им на это напрямую, как это было раньше.

Прямо сейчас на этом поле боя рождается новый мир. Люди видят, что монстры могут сражаться за них, что они не пожирают их и не издеваются, не выплескивают всю накопленную боль, печаль и злобу на человечество, причинившее им так много страданий, стремясь ответить ему той же болью.

А демоны впервые видят в людях не просто массовку, мешающую им наслаждаться разрушением и кровью, как это было во всех прошлых сражениях. Они видят в них союзников, готовых жертвовать своими жизнями ради них.

Соня, все еще сидящая на перевоплотившемся Ирвине, никак не хочет слезать. Солдат смиряется и в таком случае советует прижать голову и держаться покрепче, с теплой и мягкой улыбкой отправляясь в бой.

Позади них уже продвинулась тысячная армия апостолов и людей, сражающихся плечом к плечу. Ломая вековые стены страха, бывшие враги под гнетом общей опасности разделяют тяготы сражения и становятся настоящими боевыми товарищами.

В воздухе и на земле демоны и люди проливают кровь друг за друга: когда крылатая воительница-апостол оказывается на грани гибели в тисках кушанского монстра, человеческие солдаты без колебаний бросаются ей на выручку.

Испытав глубокое потрясение, видя, как эти маленькие, слабые люди жертвуют своими жизнями ради нее, отбиваясь от чудовища, она чувствует, как ее картина мира начинает рушиться.

До становления апостолом ее жизнь была изломана жестокостью и предательством, оставив лишь шрамы боли, которые в итоге и привели ее к роковому Бехелиту. Отказываясь от человечности, она была уверена, что навсегда разрывает узы с этим слабым, эгоистичным и жестоким миром смертных, где каждый готов сожрать ближнего ради спасения собственной жизни. Она переродилась монстром, чтобы больше никогда не быть жертвой, и смотрела на людей лишь как на хрупкую пищу или безликую массу.

Но прямо сейчас, посреди кровавого хаоса, ее картина мира меняется.

Те самые существа, от которых она когда-то сбежала в объятия тьмы, закрывают ее своими телами. Они ломают хрупкие кости, захлебываются кровью под ударами щупалец, но упрямо сжимают копья, пытаясь вырвать чудовище из смертоносного капкана. В их глазах нет корысти и нет страха перед ней, только чистое, отчаянное воинское братство.

Этот шок от немыслимого самопожертвования смертных мгновенно выжигает в ее душе остатки прежней ненависти.

В ярости и боли от их смертей она больше не отступает. Вместо этого она бросается в бой, атакуя существо вместе с ними, становясь союзником, который мстит за погибших товарищей.

Сплетая тысячи оборванных, искалеченных судеб в одну новую, Гриффит наблюдает, как везде, где кушанские монстры прорывают ряды обороны, вспыхивают вспышки отчаянного катарсиса.

Здесь рыцарь в сияющих доспехах, секунду назад молившийся о спасении, закрывает своим телом израненного уставшего апостола, с сочувствием останавливая его от дальнейшего боя, давая отдохнуть и разделить его боль.

А апостол, еще недавно разрывающий человечество под свой ужасающий хохот, теперь уносит раненых на своем теле, пока другой, такой же апостол передает их дальше. Они больше не враги, а те, кого нужно спасти любой ценой с обеих сторон.

Оно двигалось, словно пульсация, и на фоне этого кошмарного зрелища разрасталось все дальше и дальше.

Звери и люди. Волки и овцы. Святое и порочное. Сон и реальность. Жизнь и смерть.

Теперь они шли рука об руку.

Люди и апостолы нечто постижимое. Для мира людей апостолы это ересь, преисподние перерождения, порожденные темными искусствами из тех, чье эго и желания перешли все границы.

Высмеянные и высмеивающие, презираемые и презирающие, ненавидимые и ненавидящие, уродливые воскресшие чудовища, встретившие смерть на самом краю кармы, теперь сражаются плечом к плечу с людьми не потому, что их заставили, а истинно по собственной воле.

ПОТОМУ ЧТО... ...ЛЮДИ БОЯТСЯ НЕИЗВЕСТНОГО... ...ОНИ ГОВОРЯТ ДРУГ С ДРУГОМ НА ОДНОМ ЯЗЫКЕ. ИЗ-ЗА СТРАХА ПЕРЕД НЕИЗВЕСТНЫМ...

...ОНИ НЕ ДОВЕРЯЮТ СЛОВАМ, КОТОРЫХ НЕ ПОНИМАЮТ. ИЗ-ЗА СТРАХА ПЕРЕД НЕИЗВЕСТНЫМ...

ИЗ-ЗА СТРАХА ПЕРЕД НЕИЗВЕСТНЫМ... ...ОНИ СЛЕПО ВЕРЯТ В ДОГМЫ.

ИЗ-ЗА СТРАХА ПЕРЕД НЕИЗВЕСТНЫМ... ...ОНИ ОТВЕРГАЮТ ЧУЖИХ БОГОВ.

ЛЮДЯМ ПРИХОДИТСЯ МИРИТЬСЯ СО СВОИМ МИРОМ... ...ИМЕННО ИЗ-ЗА НЕИЗВЕСТНОГО.

ИЗ-ЗА ЭТОГО СТРАХА... ...ОНИ ВЕШАЮТ ЯРЛЫКИ НА ЧУЖАКОВ.

ЯЗЫЧЕСТВО. ЧУЖИЕ ЯЗЫКИ. ДРУГИЕ РАСЫ. ЛЮБЫЕ СОЦИАЛЬНЫЕ КЛАССЫ.

ВСЕ, ЧТО РАЗЪЕДИНЯЕТ ЛЮДЕЙ, СОБРАНО ЗДЕСЬ, В ЭТОМ МЕСТЕ.

И ЗДЕСЬ ЖЕ НАХОДИТСЯ... ...ТО, ЧТО ДОКАЗЫВАЕТ: ВСЕ ЭТО ЛИШЬ ДЕТСКИЕ ЗАБАВЫ.

АБСОЛЮТНОЕ НЕИЗВЕСТНОЕ...

Проливая слезы трепета, понтифик и каждый находящийся там охвачены невероятным ликованием, будто мечта всего человечества за тысячи лет печали и боли наконец начинает становиться реальностью.

Человеческое общество построено на общем страхе перед неизвестностью. Все привычные институты человечества: язык, религия и догмы, деление на расы, государства и социальные классы созданы людьми искусственно. Люди сбиваются в группы, придумывают правила и навешивают ярлыки на чужаков лишь ради одного, чтобы защитить себя от страха перед тем, чего они не понимают. Веками они воевали друг с другом из-за веры, цвета кожи, происхождения или языка.

Но все эти барьеры, выстроенные тысячелетиями для разделения своих и чужих, прямо сейчас теряют всякий смысл. Перед лицом настоящей первозданной угрозы все прошлые войны человечества кажутся пустяком.

Прямо сейчас человечество столкнулось с Абсолютным Неведомым, с истинным хтоническим кошмаром, который не поддается ни логике, ни религии, ни законам прежнего мира. От него нельзя спрятаться, нельзя сбежать в иллюзии, нельзя сделать вид, что все в порядке, потому что сама реальность больше не дает такой возможности.

Все скрытые проблемы стали реальностью, и если закрыть на них глаза, пытаясь притвориться, что их нет, ты просто умрешь.

Гриффит, ведя человечество за собой в едином марше, выдвинув человеческих солдат в первые ряды и лишь за ними апостолов, добирается до Ганишки.

Этим действием Гриффит полностью уничтожает политическую, религиозную и ментальную обособленность человеческого мира, навсегда стирая границу между людьми и монстрами. Тыл это самое уязвимое место в бою. Доверив свою спину апостолам, солдаты подсознательно перестают видеть в них врагов. Монстры больше не маячат у них перед глазами как угроза, а превращаются в живой щит позади, которому люди безоговорочно вверяют свои жизни.

Вековая изоляция апостолов рушится. Веками они были проклятыми изгоями, которых мир людей ненавидел и презирал. Идя позади человеческой армии, принимающей на себя первый удар, апостолы впервые ощущают не просто безопасность, а духовную защиту и социальное признание. Люди впереди буквально легитимизируют их существование, принимая вчерашних чудовищ как законную часть нового общества.

Как только они добираются до обезумевшего существа, оно сбивает людей с лошади и замирает, пока Зодд пытается за мгновения поднести мессию к ослепленному божеству.

Войдя в самую сердцевину Ганишки, в его сознание, Ганишка продолжает повторять свою мантру о свете, окруженный лишь тьмой и беспросветной пустотой. Его душа молит о спасении, а разум, погруженный в непроглядную тьму, тонет в ней все глубже и глубже.

Утопая во тьме, Ганишка вспоминает все свое прошлое.

Ганишка с самого рождения не знал, что такое безопасность. Его собственная мать души не чаяла в младшем брате и пошла на чудовищное преступление, отравив шестилетнего Ганишку, чтобы расчистить тому дорогу к трону.

Однако мальчик выжил и быстро усвоил этот жестокий урок. Чтобы занять престол и навсегда избавиться от угрозы, он хладнокровно устранил брата, заставил мать покончить с собой, сбросившись с балкона, и подстроил гибель отца-короля, чье ездовое животное внезапно взбесилось во время официального визита. Ганишка полностью оборвал все семейные связи ради абсолютной власти, искренне веря, что она принесет ему долгожданный покой.

Но, сев на трон, он не обрел безопасности, а лишь унаследовал отцовское проклятие. Как вспоминал сам Ганишка, первое, что он увидел с высоты величия, это глаза, полные страха и подозрения. Это были глаза короля.

С этого момента он сам превратился в параноидального тирана. Окруженный мощными внешними врагами, драконами враждующих народов, он погряз в бесконечных войнах, пытаясь заглушить свой внутренний кошмар. Его травма упростила логику, сделав ее понятной и придав ей форму: чтобы не бояться самому, нужно внушать окружающим страх, который будет куда более великим, чем его собственный.

Из-за пережитых в детстве травм Ганишка полностью изолировал себя от любого человеческого тепла. Сам образ матери и дитя вызывал у него подсознательный ужас, напоминая о первом предательстве.

Проведя многие годы на полях сражений и став величайшим завоевателем, император наконец вернулся во дворец к жене и сыну. Но порочный круг замкнулся, ведь в глазах собственного подросшего ребенка он увидел тот же мутный страх и подозрение, что когда-то испытывал сам. Наследник повторил судьбу отца и организовал на него покушение, подсыпав яд в кубок во время пышного банкета.

Умирая в страшных мучениях на полу собственного дворца, Ганишка достиг предела человеческого отчаяния. Находясь на грани между жизнью и вечной бездной ада, на самом краю кармы, он активировал Бехелит, когда-то подаренный ему бродячим отшельником-садху.

Чтобы навсегда избавиться от человеческой уязвимости и паранойи, он принес в жертву собственного сына и переродился в апостола, чудовище, созданное из чистой гордыни, эгоизма и первобытного страха.

Страх никуда не исчез, он сменил форму. Раньше он был внутренним переживанием, тревогой, паранойей, уязвимостью перед семьей, но после превращения он перелился в страх снова стать жертвой, приняв образ непобедимого короля, льющего кровь в мир, который не заслуживает иного.

Каждый завоеванный город и каждая пролитая река крови подпитывали его эго и давали ложное ощущение безопасности. Ему казалось, что пока он остается непобедимым королем, держащим всех в ужасе, никто не сможет подобраться к нему и снова превратить его в жертву.

И теперь, падая в бездну, в которую его завел собственный страх, пожиная плоды мира, загнавшего его в ужас, он называет эти печальные последствия жизнью и весь мир тьмой. И в этой всепоглощающей тьме ты боишься, ты внушаешь страх, ты корчишься и ползешь. Бесcветие это и есть жизнь.

Но, чувствуя приближение чего-то теплого, он открывает единственный глаз в последний раз, перед окончательным и бесповоротным падением во тьму.

Открыв око, Ганишка видит перед собой один лишь свет, истинный свет. Ему больно, он ничего не различает, этот свет ослепляет.

Для него свет это нечто запретное, то, чего он никогда не знал и не ощущал. Он тянется к нему и одновременно боится, потому что не понимает, как с ним существовать. Свет ослепляет, обжигает, словно сжигает саму его сущность.

Однако, успокаивающий голос произносит:

"Ты можешь видеть"

"Потому что податель света..."

"Обитает в глубочайшей тени"

Глядя на него белоснежными зрачками и облаченный в темнейшее обличие, мессия продолжает:

"И именно внутри тьмы"

"обнаруживается истинный свет"

Перестав воспринимать свет как нечто страшное и запретное, сняв все иллюзии, он больше не видит в нем враждебную силу, ломавшую его природу. Он перестает искать во тьме защиту и укрываться ею и впервые перестает воспринимать уязвимость как слабость, которую нужно скрывать и подавлять. Ганишка становится способен принять истинный свет.

Получив самое желанное, самое недостижимое для него всю жизнь, то, ради чего он начал свой путь, избавление от страха, его сознание, измученное вечной войной с самим собой, впервые не сопротивляется и не ищет угрозы. С тихим облегчением и одинокой слезой, медленно скользнувшей по лицу, он засыпает, уходя в покой, который так долго считал невозможным.

Гриффит хотел, чтобы сосуд новой эпохи, идеального мира, ушел с облегчением. Чтобы тот, измученный страхом, войнами и собственной тьмой, наконец обрел покой в самый последний миг своего существования, лишившись всех иллюзий, которые десятилетиями выстраивал вокруг себя.

Идеальный мир был обязан начаться с развеивания иллюзий и обретения покоя.

И свершилось предреченное, и нити Причинности сплелись в венец. К Мессии, что простер длань свою и упокоил смятенное дитя свое, явился Ключ.

К Мессии, который только что простер руку и подарил вечный покой своему смятенному дитяти, явился Ключ. Перед Ним предстал тот, кто в горниле вековой скорби и ненависти ковал это орудие - древний император Гейзерих. Ослепленный неистовством и возмущенный слишком высокой ценой, Кузнец сам, не осознавая того, преподнес Мессии плод своих трудов. Так замкнулся круг времен, ради которого этот Ключ и был сотворен из боли.

Увидев это, Разъяренный Оруженосец преисполнился негодования - он счел такую передачу Ключа осквернением и святотатством. Он ринулся вперед, чтобы поразить Кузнеца, но его оружие не настигло цели: сама судьба уже увлекла его клинок в пустоту.

И Мессия, взирая с тихим благоговением, принял Предначертанный Дар. И вспомнили тогда мученика, что при жизни был никем, рожденный без имени, презираемый и забытый людьми, но смертью своей ставший частью воли, изменившей мир.

И когда Ключ коснулся длани Его, не медлил Он ни единого мгновения, но отверз Врата, дабы после тысячелетней человеческой мольбы мир сей наконец обрел совершенство.

Да разверзлись небеса от этого события, и узрело полмира чудо. Словно волна, несущая перемены, простерся свет над бренной и греховной землей, укрывая своим сиянием людской грех.

Низвергнув на землю созданий нечестивых, самими людьми порожденных и вскормленных их плотью и кровью, свет тот прошел над миром, словно суд, от которого уже невозможно укрыться.

Среди деревень, городов, стран и народов...

...веками... тысячелетиями...

...слагались истории о них, будто они и правда существуют.

Люди боятся их, тоскуют по ним, но не могут ни поймать, ни сбежать от них.

Так они и продолжали воображать эту вторую половину мира...

...и теперь она лежит прямо перед их глазами...

Желание человечества...

Фантазия.

Да вознеслось вокруг этого неизведанного и неведомого огромное древо.

Словно Северное древо мифов, пронзающее небеса и достигающее концов земли...

Словно Восточное древо сутр, у которого мудрец обретает просветление...

Словно Западное древо ритуалов, знаменующее смысл всего сущего...

Словно сам первоисточник, глубоко укоренившийся внутри всего человечества.

Оно было словно сама суть "Древа".

В тот самый миг, когда исполинские ветви охватили половину мира, заполнив собою небосвод, человечеству явилось чудо. Сквозь ослепительный свет вознесся город, тысячу лет сокрытый под руинами Виндхейма.

Но это был уже не просто город. Отныне то место перестало принадлежать земле смертных и стало святыней нового мира, великой столицей. Туда стекались заблудшие души, и черные овцы, переродившиеся в волков, и белые, ослепленные страхом и собственной слабостью. Ибо впервые за долгие века миру было даровано место, где даже падшие могли обрести путь к спасению.

Ибо сказал Господь: да узрят заблудшие свет среди тьмы своей, и да обрящут путь те, чьи души долгие годы скитались во мраке. И не будет более отвергнут ни падший, ни сломленный, ибо пред Ликом Моим все жаждущие спасения едины.

И стоило Мессии возделать руку, указывая на белоснежную цитадель, как все до единого поднялись и тронулись в путь, становясь первыми существами нового мира.

Люди древности не выдержали неопределенности и научились превращать ее в удобную форму. Вместо того чтобы признать, что человек погиб бессмысленно, как безликий солдат в чужой войне за клочок земли, о причине которой уже никто не помнил, семье погибшего говорили, что он умер героем, исполнившим высшую волю.

Так смерть переставала быть случайной. Ей придавали форму долга, чести и предназначения. Эта форма была выгодна всем. Лорды получали послушных людей, готовых умирать ради красивых идей. Семьи погибших получали вместо невыносимой боли смысл, с которым можно было жить дальше.

Но такая форма ничего не решала. Она лишь скрывала причину. Смерть оставалась смертью, война оставалась войной, а система, породившая все это, продолжала существовать без изменений. Никто не искал настоящих виновников, не возвращался к точке, где цепочку событий можно было остановить. Красивое объяснение подменяло понимание.

Однажды попробовав этот способ спасения от страха, человечество уже не смогло от него отказаться.

Люди начали придавать форму всему неизвестному. Молнии становились гневом богов. Землетрясения превращались в наказание за нарушение мирового порядка. Голод объявлялся испытанием, а смерть ребенка объяснялась проклятием или ошибкой в обрядах. Так хаос переставал быть хаосом и становился чем-то понятным.

Эти объяснения не устраняли причину происходящего, но создавали иллюзию контроля. Человеку было легче жить, если он верил, что ритуал способен защитить его от катастрофы. И если случайность хоть раз совпадала с обрядом, ложное объяснение начинало восприниматься как истина.

В этом и заключалась главная опасность. Иллюзия не просто оставляла мир непонятым, она мешала искать реальное решение. Болезни не лечили, причины бедствий не изучали, катастрофы не пытались предотвратить, потому что людям казалось, будто ответ уже найден.

В мире Берсерка это привело к последствиям куда страшнее обычного невежества. Из-за самой структуры реальности, основанной на причинности, коллективная вера начала менять мир буквально.

То, во что человечество верило достаточно долго и достаточно массово, переставало быть просто историей. Страхи, религии, мифы и образы начинали приобретать реальную форму.

Когда мир утонул в бесконечных войнах, голоде, болезнях и смерти, человечество неосознанно породило силы, ставшие воплощением его собственного страха. Так появились Бехелиты, Божественная Рука и апостолы.

Позже начали проявляться и существа старого мира: драконы, тролли, духи, легендарные создания. Чем сильнее люди верили в них, тем плотнее они становились, пока не смогли взаимодействовать с реальностью напрямую.

Столкнувшись с последствиями собственной фантазии, человечество попыталось защититься. Люди научились обращаться к астральному миру, заключать договоры с духами и черпать силу из иных слоев реальности. Так появились маги.

Но магия не могла охватить весь мир. Монстры продолжали уничтожать поселения, а страх лишь усиливался. Тогда возникла идея подчинить сам источник хаоса: человеческое воображение.

Так появился Орден Святого Престола.

Он не просто создавал религию. Он пытался ограничить разрушительную силу коллективной веры, уничтожая старые культы, идолов и носителей древнего знания. Новый порядок должен был направить человеческий страх в безопасную форму и удерживать мир от окончательного распада.

И какое-то время это действительно работало.

Но спустя века Орден забыл собственную цель. Защита человечества сменилась жаждой власти. Религия вновь превратилась в инструмент контроля, использующий страх ради подчинения людей.

Однако сама человеческая боль никуда не исчезла.

Столетиями в астрале накапливались мечты о спасении. Желание мира без страданий становилось все плотнее, все реальнее. Каждая война, каждая казнь, каждая смерть усиливали этот образ.

Мир словно ожидал человека, способного воплотить эти желания.

Мир ждал момента, когда все нужные элементы сойдутся и переплетутся между собой в единой точке, такой точкой стал Гриффит.

Его жизнь была полностью выстроена вокруг идеи свободы, и ради нее он отдал все без остатка. Поэтому оказался неизбежно связан с ее финалом, тем, кто способен довести ее до конца.

Став воплощением своей эпохи и фактическим спасителем Мидланда, он быстро стал известен по всему миру, его имя дошло даже до Кушанской империи, где Ганишка выжидал момент для удара. Для людей он превратился в символ спасения, мессию, сошедшего с картины.

Когда Мидланд начал рушиться под тяжестью чумы, войн и безумия, люди стали видеть в нем мессию. Не потому, что он был спасителем изначально, а потому, что человечество само создало необходимость в его существовании.

Поэтому, когда наступили темные времена и мир начал расплачиваться за сотни лет войн, когда чума и безрассудное правление королей довели человечество до грани, в сознании людей, жаждущих спасения, начал формироваться его образ.

Бессознательное коллективное желание спасения подавляющего большинства населения планеты наконец обрело форму.

Люди, потерявшие веру в старых богов, перенесли надежду на Гриффита, он стал их носителем, на чьи плечи был возложен весь вес человеческих надежд. Но он не стал марионеткой.

Как я уже говорил, должны были сойтись все элементы. Это должно было быть и собственным желанием Гриффита: объединить человечество под своим знаменем, создав идеальный мир. И именно так все и произошло, потому что Гриффит оказался человеком, чья личная мечта почти идеально совпала с бессознательным желанием самой эпохи.

Среди таких людей, доведенных до отчаяния, подносящих ножи к собственным детям из милосердия, но все еще цепляющихся за этот отвратительный мир в последней надежде, явился сон.

Этот сон собрал их разрозненные мысли в единую картину, придал ей завершенность и форму. Этот сон вкрутил последний винтик в механизм, который уже нельзя было остановить.

Именно поэтому его возвращение не случайность, а неизбежность.

У башни Альбиона этот процесс достигает предела. Там сталкиваются две формы одного и того же страха.

Инквизиция пытается подавить хаос через абсолютный порядок. Еретики пытаются освободиться через разрушение порядка. Но обе стороны рождаются из одной причины: страха перед непонятной реальностью.

Когда страх становится невыносимым, он всегда ищет форму. Иногда этой формой становится фанатизм. Иногда насилие. Иногда поклонение. Но источник остается одним и тем же.

После разлома человечество сталкивается с последствиями собственных иллюзий напрямую. Все страхи, которые люди веками превращали в символы, начинают становиться реальностью.

Именно это должно было разрушить старый мир.

Пока человек живет внутри искусственных образов, он не способен увидеть реальность такой, какая она есть. Он продолжает делить людей на своих и чужих, искать виновников среди наций, религий и прошлых обид, не замечая, что источник катастрофы находится глубже.

Апостолы становятся идеальным отражением этой проблемы.

Они не первопричина ужаса, а его следствие. Это люди, сломленные ненавистью и страданием настолько сильно, что сами превратились в продолжение того механизма, который их уничтожил.

Каждая новая жертва лишь рождает еще больше страха, а значит создает условия для появления новых апостолов. Мир борется с последствиями, не замечая причины, и потому бесконечно воспроизводит собственный кошмар.

Разорвать этот цикл способно только столкновение с угрозой, перед которой старые различия теряют смысл.

Пока опасности нет, человек живет внутри границ. Кто свой. Кто чужой. Кто прав. Кто виноват. Прошлое удерживает вражду, старые обиды и ненависть между людьми.

Но перед лицом ужаса, одинаково уничтожающего всех, эти различия становятся бесполезными.

Тот, кто еще вчера был врагом, оказывается просто человеком, стоящим рядом перед той же смертью.

Именно поэтому общая угроза начинает сближать людей. Не потому, что они внезапно становятся добрыми или забывают прошлое, а потому что прошлое перестает помогать выжить.

Мир сам начинает создавать ситуации, в которых ненависть становится непрактичной, а совместные действия единственным способом остаться в живых. Люди вытаскивают друг друга из-под руин, защищают тех, кого ещё недавно хотели убить, делят последний хлеб и вместе проходят через один и тот же ужас.

И именно пережитое вместе постепенно разрушает старые формы восприятия.

Дружба здесь не навязана и не возникает из морали или красивых убеждений. Она рождается естественно, как след того, что люди вместе прошли через реальность, в которой старые образы больше не работают.

Пережитые вместе страдания начинают связывать сильнее старой ненависти. Человек перестает видеть в другом символ расы, веры или прошлого конфликта и начинает видеть того, кто стоял рядом в момент, когда рушился мир.

Когда опасность отступает, этот опыт не исчезает вместе с ней. Он остается внутри людей, потому что пережитое невозможно просто отбросить. И тогда на месте вынужденного сотрудничества постепенно возникает уже настоящая привязанность.

Так рождается дружба. Не как идеалистичная мечта о всеобщем мире, а как закономерный итог совместно пережитого ужаса.

Но для того чтобы этот сдвиг действительно изменил человечество, он не может остаться локальным событием.

Если Разлом затронет лишь одну территорию, мир воспримет его как аномалию. Остальная реальность продолжит жить по старым правилам, а значит сам механизм страха и разделения сохранится.

Потому что с точки зрения Гриффита половинчатое спасение бессмысленно. Если хотя бы часть мира останется прежней, человечество неизбежно вернется к старому циклу страха, разделения и самообмана.

Поэтому новый мир не может сосуществовать со старым. Один из них должен исчезнуть полностью.

Если причина лежит в самом человечестве, то и последствия обязаны распространиться повсюду.

Именно поэтому главной задачей Гриффита становится завершение этого процесса без исключений. Корни Мирового Древа должны охватить весь мир, окончательно разрушив границу между реальностью и астралом, чтобы человечество больше не могло прятаться внутри собственных иллюзий.

А значит должны исчезнуть и те, кто сохраняет возможность возврата к прежнему порядку.

Маги становятся одной из главных угроз этому миру. Не потому что они зло, а потому что удерживают раздробленную структуру реальности. Мир, где человечество существовало среди множества богов, духов, культов и отдельных истин, взаимодействуя с астралом через личное воображение. Новая эпоха строится на противоположном принципе. Поэтому маги опасны не как личности, а как возможность снова расколоть мир на множество страхов и верований.

Магические деревья же подобны омеле, присосавшейся к Древу Мира. Они питаются его силой, но одновременно высасывают ее, не давая корням распространиться и соединить мир в единую структуру.

Пока существуют такие островки старого мира, человечество всегда сохраняет путь к отступлению. Возможность снова спрятаться в иллюзии и отложить столкновение с реальностью.

Поэтому распространение корней Древа это не завоевание и не экспансия. Это завершение процесса. Полное устранение дистанции между человеком и последствиями его собственных страхов.

И когда среди таких людей, с которых слетели все прошлые предубеждения, оставшихся без привычных границ между собой и другими, которые прежде служили им разделением, человечество может представить себе место, в котором больше нет необходимости в бесконечной войне за выживание, в разделении и в поиске ложных богов, которым нужно отдавать свои судьбы на откуп. Именно ответом на эту потребность становится Фалькония.

Тем самым рождая новый сон о месте, где больше нет страданий, печали, ненависти, где больше нет одиночества, страха и утраты, где исчезает сама необходимость искать смысл в боли или оправдание в страдании.

В этом месте больше не будет коррупции, не будет дворян, которые растаскивают страну, забирая себе все больше и больше и превращая человека в бесправный ресурс. Здесь люди даже захлебываясь кровью и проходя через страдания будут единым фронтом противостоять хаосу, тому самому, который веками разобщал их, нес страдания и в итоге загнал прошлый мир в кошмарную спиралевидную петлю, охватившую сотни, если не тысячи поколений и продолжающую мучить их до сих пор.

Этот старый порядок, в котором рождение не определяло судьбу напрямую, но изначально настолько сильно склоняло чашу весов, что почти всегда превращало жизнь в заранее очерченный путь, а человеческая жизнь стоила дешевле крестьянского скота, должен был сгореть в черном очищающем пламени.