О «войне» Бертольта Брехта и «Войне» Романа Михайлова

Спасибо большое Данечку огонечку Бельцову за то, что подарил мне книг на новоселье. Там много всего, что я бы никогда в жизни сам не купил и не прочитал. Мне было очень приятно. В этой коробке сидело волшебство, а не просто некоторое количество корешков, красивых обложек, знакомых и не очень имен.

Я начал читать, а потом писать о прочитанном. Сохранилось несколько заметок, которые никак не хотели эмансипироваться. Забавно, как долго иногда маринуется текст — кажется, все бесследно теряется, если не дописывать сразу, а оказывается, что нужно всего-то было подождать где-то полгодика, пока не закажу на озоне сборник сказок «Ягоды» Романа Михайлова и не прочту «Войну».

Сборник «О реализме» Бертольта Брехта сам захотел быть первым. Он так на меня смотрела... строгая черная обложка, прямоугольник, стремящийся к квадрату, белое имя, скромное количество страниц. Чувствовалось, что все это обманчиво — содержание будет цветастым и ярким, а глубины много больше, чем в толстенных книжках.

И как же тяжело было читать. После Головина, который про русалок, бабок-колдуней, мистифицированную реальность, подлинность которой определяется мерой вовлеченности в Миф, Брехт звучит как работник соцзащиты.

Дело не в том, что он не прав там (или прав), а в том, что мне больше по душе Головин, потому что никакой правды я не ищу и не понимаю. Правда — это понятие вынужденное, очень ситуативное, эгоистичное, что ли, какое-то... я не знаю как это правильно сказать, но попробую.

Вот мне когда рассказывает знакомый или вообще рандомный чувак историю с кучей угаров и сюжетных закоулков, а потом кто-нибудь эту историю разоблачает (мол, здесь рассказчик спиздел, там — приукрасил), я не разочаровываюсь вовсе — какое мне дело, насколько все это соотносится с реальностью? Мне всегда хочется, несмотря на разоблачение, оставить в голове историю такой, какой она рассказана. Пускай этого и не было, но если «сказка» вышла сентиментальной, смешной, милой, волшебной, захватывающей, страшной, даже невозможной, было бы гораздо круче, если бы это действительно происходило в точности так, — и я вверяюсь этому чувству.

Это можно назвать «художественной правдой». Люблю этот манипулятивный термин именно за его несостоятельность, недоказуемость и — романтичность. Он как бы сам себя исключает, потому что «художественная правда» как таковой «правды» не предполагает, — наоборот, это естественная ложь, разрушающая ряд условностей и заставляющая проникаться сказочным планом бытия супротив реалистичному; и, что еще важнее, заставляющая с этим планом считаться: видеть, чувствовать, доказывать. Поэтому когда брехтовская риторика «художник должен» выводит рассуждения на уровень утверждения и подыгрывания реальности, мне как-то сложно себя с этим ассоциировать и проникаться текстом.

С другой стороны, я прекрасно понимаю, что его «реализм» — это такой же художественный метод, где «правда», — пытаясь отразить фактический мир, донести его с прилежанием и честностью, — становится актом искусства, а не партийной брошюрой. Увесистость и последовательность его языка и выводов, следующих из сформулированного, доказывает мне, что... я не понимаю примерно процентов семьдесят написанного. Сложно взвесить контекст, в котором все это писалось (из-за нехватки знаний и апатии к таким вещам), сложно, читая, вести «диалог», поскольку интеллектуальный разрыв у нас примерно такой же, как у Головина и работника соцзащиты.

А главное, я вижу в этом только текст, только набор идей, расходящийся в корне с тем набором идей, что больше нравится мне, а результат — не вижу, ведь никаких его постановок я не знаю, ничего ранее не читал и вообще впервые увидел это имя на обложке подаренной мне книжки.

Но «диалог» ведь не обязательно должен быть предметным и относиться непосредственно к содержанию — кто знает куда может завести эссе о «возможностях реалистического метода и его художественном потенциале»?

Меня завело вот куда:

Человек внутри себя должен определиться: идет война или нет. Сейчас этот вопрос даже насмешливым каким-то (или очень тупым) кажется, но я не про внешние проявления войны, а про внутренние, которые с собой носишь каждый день.

«Война — дело внутреннее. Она случается часто, и те, кто не помнят о ней, пропадают», — говорит человек из рассказа Михайлова.

Значит надо задать себе очень реалистический вопрос: «мир против меня или нет?». Каждый так или иначе определяется с ответом, и, исходя из этого воспринимает все, что с ним происходит.

Если мир против, тогда человеческие поступки начинают интерпретироваться с позиции покушения на существование, желания отвоевать частичку для своих целей. Или, как продолжает михайловский Ефрейтор: «Вне войны трудно мыслить, трудно разбирать плохое и хорошее, вне войны все запутано. Не поймешь, от кого ждать удара, а от кого добра, — сказав это, он достал пистолет, открыл окно машины и выстрелил в небо».

Если вражды с миром нет, чувство себя и других стремится к нераздельности. «Удар» и «добро» становятся понятыми примерно одинаково. Разумеется, это некие крайности — все настоящее всегда противоречиво, — но точнее я сформулировать не пытался, потому что мне больше интересна первопричина: эго.

Эго — первопричина любой войны. Но это и первопричина человека в принципе, поэтому и относительно нее нельзя быть враждебным — получится замкнутый круг. Однако можно чувствовать, когда оно манипулирует тобой ради вещей, которые порождают внутреннюю войну. Я делаю это очень просто, мой фильтр — Жарок и его строки: «все, что возможно отнять у меня — все обман» (опять же, спрашивается: у меня — это у кого?.. — нет ответа где тут водосброс, поэтому я и руководствуюсь по жизни аргументами изначально невесомыми, будь-то песни Ивана Сердюка или сказки Романа Михайлова).

Эго всегда жаждет определенности и подыгрывания, жаждет тех вещей, без которых на самом деле вполне можно было бы и обойтись, но которые именно своей вот этой лакомостью и мыслью о том, что если не я, то кто-то другой, кажутся такими необходимыми. И война всегда жаждет тех же вещей. Все это заполняет дыру, пробел, пустоту чувства важности, принадлежности к победе (на бытовом плане, например, победе потребления), ультимативно и просто расставляет приоритеты, ведь и правда: «Вне войны трудно мыслить, трудно разбирать плохое и хорошее, вне войны все запутано».

Я всеми силами стараюсь фильтровать эго-базар (получается хуево, но иногда получается) и тем самым увожу себя от состояния войны с миром все дальше и дальше, пытаясь не отличать «плохое» от «хорошего» и «оценивать» бытие, а заполнять душевные потемки всесторонним светом и стремиться не разделять свои чувства от чувств других.

У света никаких качеств нет, ему некуда воевать. Брехт, кажется, идет к свету, но у него есть вещи по типу: «пиши, сражаясь!», продиктованные состоянием внешней и внутренней войны. И это звучит страшно, но я понимаю, почему так — из-за разочарованности.

Разочарованность — это вторая ступень определенности (а может — нулевая?)

Вот теперь не знаю даже.. не буду ранжировать, немного иначе рассуждения пойдут. В целом не суть важно — от разочарования можно ощутить враждебность мира или это война диктует разочарованность, — с этой определенностью просто легче подступиться к вопросу надобности «правды», к вопросу «пиши, сражаясь!» и проч.

Чувство такое, будто невозможно написать подобный «О реализме» текст, не будучи разочарованным в происходящем. Разочарованным настолько, что хочешь не просто провозгласить и воплотить кажущийся самым правильным, честным и полезным метод, но «сражаться» за его состоятельность.

Брехт так и называет это: «воинственный реализм», что само по себе означает существование как желание/возможность выжить и победить, существование «нуждающееся в оружии», чтобы мир..

ну, чтобы мир стал лучше, наверное. Но я не понимаю, как можно «воинственным» (пускай и в переносном смысле) методом избавиться от войны или хотя бы двинуться к этой цели.

Альтернатива? у меня ее нет. У самого напрашивается история о том, что мир существует по принципу победителей и побежденных и любые глобальные перемены достигаются через «сражаться», потому что другой подход — это соя, которую сожрут за секунду те, кто выбирает «сражаться». И я не знаю что с этим противоречием делать. Просто мысль, повисшая в воздухе.

То есть понятно вроде, что если я не «сражаюсь», то моя альтернатива в попытке не видеть разницы между своими чувствами, умозрениями и поступками и оным других людей (какой-то у этого всего пафос... опять Толстого начитался, каждый раз одна хуйня); то моя альтернатива — в попытке сознательно уступить, проиграть и очароваться! миром, каким бы он не был. Но я не знаю как это работает на вещественном уровне, как это проявляется во внешнем, как это можно преподнести.

Подобные брехтовскому тексты, но с оптикой капитуляции, «неразделения» и очарованности будут звучать как эфирные религиозные притчи, наверное, вставляющие людей нихуево, но за неимением возможности увлекать их манипулятивными призывами к действию («пиши, сражаясь! покажи, что борешься! мощный реализм!», — да, это Брехт так пишет), они будут попросту недееспособными.

Получается, любой такого рода текст рождается из ресентимента, из несогласия и разочарованности. Брехт пишет очень воодушевленно, но без истерики или фанатизма; Брехт пишет очень искренне, но взвешенно; Брехт очень сильно верит в светлое будущее, но его интенция изначально исходит из разочарованности миром, в котором он живет и творит.

И если с внутренней войной я, вроде как, определился, то с разочарованностью — нет.

Я начал очень хорошо это понимать пока читал: видимо, по-другому такое действительно никак и не написать. Сам же когда делал тексты про музжур-ютуб, про Фломастера, про тг-каналы, я тоже был разочарован во всем этом, поэтому и писалось само; и писалось же не только с точки зрения поныть или подиалогировать, а еще и предложить что-то, провозгласить! (не буду сейчас даже перечитывать эти тексты, дабы подтвердить свою мысль и наткнуться там на что-то более мягкое, но подобное по смыслу брехтовскому «пиши, сражаясь!», — по-любому оно там присутствует).

Наверное, разочарованность — один из планов внутренней войны, а значит, от нее стоит отказаться когда думаешь, пишешь, чувствуешь, живешь.

Все мое внутреннее несогласие с брехтовскими интонациями делает опыт прочтения еще более глубоким. Приятно, конечно, читать комфортную литературу, в которой находится подтверждение ощущений, но когда читаешь что-то, кажущееся противоестественным, начинаешь думать: а откуда у меня вообще те или иные ориентиры?

Вот чем вызвана апатия к любому даже намеку на праведность цитат по типу «он [художественный метод] нуждается в оружии»? давно ли это со мной? откуда во мне вообще возникают вопросы по типу «мир против меня или нет?», и почему я считаю их определяющими?

Где я успел так жестко заебаться от войны во всех ее проявлениях, что даже на внешнем уровне, — то, что идет прямо сейчас, — меня абсолютно никак не касается (в плане: я не читаю новости и даже примерно не представляю что происходит, кроме того, что люди умирают — мне в принципе кажется, что интерес к войне на этом и должен заканчиваться: там люди умирают — все — после этого о каком вообще интересе, желании разобраться или быть за кого-то может идти речь?) .

Но это ладно, это внешнее, оно всегда вот такое триггерное, заставляющее какую-то позицию занимать. Я просто ничего в этом не понимаю, если честно. Даже если откинуть это, то почему у меня нет никакого естественного, казалось бы, желания «сражаться» и завоевывать? (я сейчас про условные деньги, внимание или свой даже паблик, — кароче, про всякие эго-приколы)

Мне не кажется то, как Брехт пытается преподнести свой метод, ужасным или популистским. Я понимаю, что это куда сложнее и глубже все, но не могу все равно никак в себя впустить, потому что не хочу думать, что мир против меня, не хочу выбирать войну.

Кто отбил у меня все эти желания? и не является ли это разочарованием в разочаровании? Выводов никаких нет, я хуй знает. Зато есть намеки:

«Говоря по-разумному, война — это категория мышления..» — пишет Михайлов. Когда я прочел его сказку, сразу вспомнил про Брехта и свою заметку. Все сложилось. Роман пытается сформулировать причину, а не следствие: каждый день мы выбираем войну внутри себя, потому что чувствуем посягательство на нашу самость, чувствуем, что без этого потеряемся в «хорошо» и «плохо», уничтожим ориентиры, которые позволяют нам чего-то добиваться, кого-то добивать и не давать себя в обиду.

В сказке это доводится до абсурда: вся деревня, в которой развивается действие, живет так, будто сейчас военное время, постоянно «тренируется» — и даже природа вторит ей: собаки и деревья активно готовятся днем, а ночью спят как убитые. Михайлов пользуется языком Платонова со всеми этими «как в жизнь вставлять» и «смотрели на сложившуюся природу», как способом передачи «диалекта» военного мышления. В «Котловане» через овеществленные метафоры передавалось ощущение расчеловечивания, смерти, в «Войне» этот ефрейторский слог передает неизбежность войны как «категории мышления».

Я не хочу носить в себе войну, хотя все указывает на то, что победить иначе невозможно. Все, что мне остается, последовательно проигрывать, сдаваться, быть победителем и побежденным сразу, искать свои символические деревянные ложки и стараться нащупывать границы «хорошего/плохого» через сострадание, смирение, любовь и очарованность этой непримиримой схваткой.

больше текстов в паблике вк

и еще больше в тг-канале