Бывают дни, когда химия восстает против геометрии. Мое тело, этот привычный и послушный инструмент, вдруг решило, что его единственно верная форма — это вопросительный знак, поставленный в спешке пьяной рукой. Галоперидол — не врач, он скульптор, и его резиновый шпатель вылепил из меня архивную фотографию из учебника по истерии: поза «назад и вправо», застывший вопль мышц. Писуар, эта урна личных нужд, требовал вертикали, которой я более не являлся. Мир сузился до цели: опорожнить пузырь, ставший от неподвижности тяжким грузом. Решение пришло в форме тактического отступления — унитаз. Цитадель уединения. Там, в кабинке, я надеялся обмануть физику, усевшись. Но и внутри все было скручено в тугой бараний рог. Сижу. Тишина. Внутри — ураган, снаружи — гранит. И тогда в соседнюю цитадель вошел Он. Женя. Человек, чья миссия была столь же проста и фундаментальна, сколь и моя — тщетна. Он начал творить. Его тело не предало его. Оно совершило акт глубокой, почти мифической верности. Звук, которым ознаменовалось это событие, не поддавался обыденному описанию. Это был не просто звук. Это был звук-освободитель, звук-разрушитель плотины. Нечто монументальное, словно пробка, веками затыкавшая трубу Вселенной, была наконец-то с шумом, достойным старта космического корабля, извергнута в небытие. Это был акт чистой, нестыдной жизни, протекающей вопреки всему. А я в это время продолжал превращаться в архитектурный курьез. Моя шея, вторируя туловищу, изогнулась в ту же сторону, и теперь мой взгляд, против моей воли, был направлен прямиком в затылок Жени. Я стал Пикассо в мире анатомии, криповым персонажем из низкобюджетного хоррора, чье уродство рождало не страх, а глубочайшую неловкость. И вот тут, в этом аду мышечных спазмов, родился рай абсурда. Мой внутренний смех, немой и истеричный, начал рвать меня изнутри. Мы с Женей, два жреца в смежных храмах, решали базовые человеческие потребности. Он — успешно, с триумфом первозданного бытия. Я — безуспешно, как пародия на самого себя, как сломанный механизм в самом неподходящем месте. Комедия ситуации была столь гротескной, столь совершенной, что любой драматург позавидовал бы ее построению. Но смех мой был заключен в кристаллическую решетку свелои‌ челюсти. Тридцать секунд я смотрел на него, как грешник на святого. И он почувствовал этот взгляд. Он обернулся. В его глазах я увидел не страх. Я увидел вопрошание. Тот самый вечный вопрос, который люди задают друг другу, сталкиваясь с инаковостью: «Что? Что ты такое?». В этом «что?» был сконцентрирован ужас непознаваемости Другого. В его поспешном бегстве не было трусости. Была паническая попытка сохранить привычный порядок вещей, где люди в туалете писают или какают, но не замирают в виде живых воплощений теорем Лобачевского. Он сбежал. А я остался. В гробовой тишине, нарушаемой лишь шумом в трубах — эхе его ушедшей жизненной силы. Я сидел, все так же скрюченный, с полным пузырем и пустой душой. Я проиграл битву за базовый физиологический акт, но стал свидетелем чего-то большего. Мы — лишь химия и сигналы. Один неверный импульс — и ты уже не человек, а пугало. А нормальность — это тонкий лак, трескающийся при первом же серьезном напряжении. Женя был Гераклом, очищающим авгиевы конюшни собственного естества. А я — Сизифом, который не смог даже закатить камень на гору, потому что сам превратился в этот бесформенный камень. Я покинул туалет, так и не поссав. Но вынес оттуда нестерпимую тяжесть понимания. Иногда жизнь ставит тебя в позу, в которой можно разглядеть только чужой затылок и услышать оглушительный звук чужой победы над хаосом. А твой собственный хаос так и остается при тебе. Безмолвный, кривой и невысказанный.