«Реинкарнация» — душераздирающая скука

Я посмотрел «Реинкарнацию» в 2018-м, в кинотеатре, на волне хайпа после «Санденса», когда все крупные издания наперебой рассказывали, что зрители теряли сознание в залах, а кто-то якобы не мог заснуть неделями. Фильм мне не понравился. Я вышел из зала раздражённый, решил, что просто не моё, и забыл о нём на восемь лет. А на прошлой неделе решил дать второй шанс. Всё-таки почти десять лет прошло, фильм за это время только укрепился в статусе «одного из лучших хорроров XXI века», Астер снял ещё три фильма — может, я чего-то не увидел тогда? Может, повзрослел? Включил, сел, досмотрел до конца. Нет. Ничего не изменилось. Мой самый сильный страх при просмотре по-прежнему заключался в том, что этот фильм никогда не закончится.

Помню, как перед первым просмотром листал рецензии. Одна авторитетнее другой. Все говорили одно и то же: «наследник Полански», «лучший дебют в хорроре за последние тридцать лет», «Тони Коллетт заслуживает "Оскар"». Я зашёл в зал как человек, готовый к потрясению. Вышел как человек, у которого затекла шея — потому что два часа ёрзал в кресле, пытаясь понять, когда начнётся то, ради чего я пришёл. Рядом со мной сидела пара, и девушка минуте на пятидесятой начала листать телефон. Парень терпел до конца, но на титрах сказал: «Ну, необычно». На пересмотре дома, без давления кинотеатра и своих завышенных ожиданий, я надеялся на другой опыт. Получил тот же — ну, в этот раз хотя бы сидел поудобнее.

Ожидания были конкретными. Обморочные рецензенты обещали новый «Изгоняющий дьявола», новый «Сияние», пересобранный для поколения, выросшего на Джеймсе Ване. Доверху насыщен ссылками на великих, говорили мне. Семейная травма, демонология, Коллетт рвёт всех на части. Знаете, что я получил вместо этого? Два часа медленных наездов камеры на кукольные домики, перемежающихся сценами, в которых люди очень пристально друг на друга смотрят, пока на фоне гудит что-то низкочастотное. Ужасом тут и не пахнет. Это будто стоматологическая клиника, где телевизор в приёмной показывает семейную драму канала «Домашний», а кто-то время от времени стучит кулаком по стенке из соседнего кабинета.

Причём интересная деталь: фильм открывается наездом камеры на кукольный домик, и этот домик постепенно становится настоящим. Режиссёр, видимо, хотел сказать что-то о границе между искусством и реальностью, о контроле, о том, что персонажи — марионетки. Красиво? Ну, в теории. На практике ты просто сидишь и смотришь, как камера очень медленно приближается к окну миниатюры. Потом ещё раз. Потом ещё. К третьему разу хочется спросить: мы поняли, спасибо, можно двигаться дальше? Нельзя. Астер не торопится. У Астера — темп.

Убеждать людей, что им не должен нравиться фильм, который им нравится, — дело неблагодарное. Если кому-то страшно — ну, страшно, что тут скажешь. Бывает. Люди боятся пауков, высоты, звонков от незнакомых номеров — каждому своё. Но когда мне пытаются объяснить, что эти 127 минут — это «переосмысление жанра», я хочу уточнить: переосмысление в сторону сна? Потому что я знаю как минимум двух человек, заснувших в кинотеатре на этом фильме, которые шли «на самый страшный хоррор года». Наибольшая потеря — это 127 минут, которые можно было бы потратить на что-то осмысленное. Или хотя бы на «Астрал».

Убеждать многочисленных поклонников Астера, что он, может быть, не гений поколения и не реинкарнация (извиняюсь) Романа Полански, — ну, вы понимаете, кому я об этом вообще рассказываю. Они уже выстроили алтарь из десяток на Кинопоиске и расставили вокруг него свечи в форме символа Паймона. Им нравится ощущать себя взрослыми за просмотром «взрослого хоррора», и любая критика отскакивает фразой «ты просто не понял». Хорошая защита, работает безотказно.

Вообще же территория, на которой тут работает Астер, исхожена вдоль и поперёк. Всё, что он предлагает в «Реинкарнации», уже было сделано — причём сделано людьми, которые не нуждались в том, чтобы вписывать темы на школьную доску буквально под заголовком «Темы». Это реальный момент из фильма, если что. Учитель обсуждает с классом трагедию Софокла, и камера показывает крупным планом доску, где написано: «Неизбежность», «Рок». Линч засмеялся бы. Ханеке встал бы и ушёл. Полански — нет, Полански бы посмотрел, но с тем выражением лица, с каким профессор смотрит на дипломную работу, целиком списанную с «Википедии».

И ведь дело тут не в том, что заимствовать — плохо. Кино всегда питалось кино. Карпентер выстроил «Хэллоуин» из обломков итальянского джалло. Кубрик перекроил роман Кинга до неузнаваемости и сделал его лучше. Проблема Астера в другом: он берёт, но не переваривает. Заимствование остаётся на поверхности. Ты видишь длинный статичный кадр — и вместо того, чтобы чувствовать напряжение, ты думаешь: а, это как в «Скрытом». Ты видишь, как мать заливается слезами над альбомом — и думаешь: это «Обыкновенные люди» Редфорда, только с демоном в финале. Референсы торчат из фильма, как гвозди из плохо сколоченного ящика.

Астер же поступает как хитрый перекуп. Он берёт приёмы европейского авторского кино — длинные статичные кадры, тишину, нарочитую медлительность — и подаёт их американской аудитории как откровение. При этом Астер ничего из этого не превосходит и не трансформирует. Он пересказывает. Угрохал два часа экранного времени на то, чтобы рассказать аудитории, что семья — страшная штука. А мы и не думали.

Претенциозной чепухой этот фильм, конечно, назвать было бы слишком грубо. Скажем так: это очень серьёзное кино, которое очень серьёзно относится к себе и ожидает того же от зрителя. И если вы не готовы кивать каждый раз, когда камера задерживается на очередном наплечном крупном плане Коллетт, — значит, вы не целевая аудитория. Целевая аудитория сидит дома, включает свет покрасивее и фотографирует экран для сторис с подписью «cinema». При этом сам Астер в интервью рассказывает, что снимал «семейную трагедию, которая случайно оказалась хоррором». Ну, знаете, когда «случайно» — это обычно означает, что режиссёр стесняется жанра, в котором работает. Стесняться жанра, в котором работали Кроненберг, Карпентер и тот же Полански — это отдельный вид высокомерия. Даррен Аронофски бы так не сделал. Ларс фон Триер бы так не сделал. Кто бы так сделал? Астер. Астер бы сделал.

Все хвалят Тони Коллетт. Мне даже немного стыдно это признавать, но я не понимаю — за что. Коллетт — отличная актриса, это бесспорно, у неё великолепный послужной список, и «Маленькая мисс Счастье» до сих пор заставляет меня прослезиться. В «Реинкарнации» же ей дали одно задание на весь фильм: нарастающая истерика. Она идёт от подавленности к слезам, от слёз к крику, от крика к воплю, а потом к рыданию, потом к крику снова, а потом — ещё раз к крику. Диапазоном это назвать сложно. Одна нота на повышенной громкости.

Знаменитая сцена за ужином, которую все считают вершиной актёрской работы года. Мать и сын кричат друг на друга, выплёскивают обиды. Критики говорили — «вот он, настоящий ужас, страшнее любого демона». Ну, может быть. А может быть, это стандартная мелодраматическая эскалация, которую я видел в дюжине сериалов на НТВ, только там актёры одеты хуже. Если убрать из этой сцены мрачное освещение и гудящий эмбиент на фоне — останется скандал, каких тысячи. Коллетт кричит красиво, спору нет. Но «красиво кричать» — это примерно то же, что «красиво падать». Впечатляет один раз.

Отдельно раздражает сцена с группой поддержки, где Энни рассказывает свою семейную историю. Отец уморил себя голодом. Брат повесился. Мать страдала раздвоением личности. Астер вываливает на зрителя весь бэкграунд одним монологом, как будто написал сценарий и потом понял, что забыл экспозицию, — и запихнул её в одну сцену. Если быть честным, это приём из учебника сценарного мастерства для первого курса: «покажи, не рассказывай» — только Астер рассказывает. Долго и со слезами. И потом ещё раз, дома, мужу. И потом ещё раз — на чердаке, в духе разговора с самой собой. Три раза одна и та же информация.

Алекс Вулфф в роли Питера. Я должен что-то о нём сказать, потому что формально он — второй главный герой, и во второй половине фильма на нём держится весь сюжет. Проблема в том, что Вулфф играет одно выражение лица: парализованный ужас. Это работает в сцене с автомобилем (единственная реально шоковая сцена фильма, но о ней чуть позже), но перестаёт работать, когда тянется ещё час. Парень таращит глаза в потолок, парень таращит глаза в школе, парень таращит глаза дома. Ок, мы видим, что ему плохо. А дальше? Вообще же удивительно, что фильм с таким актёрским составом умудряется ощущаться пустым.

Конечно, «Реинкарнация» не лишена и скромных достоинств. Милли Шапиро — вот кто реально работает в этом фильме. Её Чарли — единственный персонаж, у которого есть хоть какой-то внутренний ритм, какая-то непредсказуемость. Она цокает языком, мастерит уродцев из мусора, отрезает мёртвому голубю голову — и в эти моменты фильм оживает, потому что ты реально не знаешь, что произойдёт дальше. Все остальные — открытая книга. Энни будет кричать. Питер будет растерянно пялиться. Стив будет... стоять. Отрезанные головы — полдела; пугает непредсказуемость, а её в «Реинкарнации» ровно столько, сколько Шапиро на экране.

И знаете, что обидно? Шапиро убирают из фильма в первой трети. Единственный по-настоящему жуткий персонаж — персонаж, который действительно внушал дискомфорт одним своим присутствием, без музыкальных подсказок и без крупных планов пустых коридоров — исчезает, и на его место приходит полтора часа Коллетт, рыдающей в разных комнатах одного и того же дома. Наибольшая потеря тут — не персонаж, а темп. Астер словно испугался собственного лучшего решения и сбежал в безопасную зону — истерику взрослой женщины, которую любой драматический актёр отработает с закрытыми глазами.

А Гэбриел Бирн. Гэбриел Бирн — ирландский актёр с неплохой карьерой, человек, сыгравший Сатану в «Конце света» со Шварценеггером и Дина Китона в «Подозрительных лицах», человек с лицом, в целом созданным для крупного плана. В «Реинкарнации» он существует как мебель в доме Грэмов: его видно, он занимает пространство, но ни один персонаж на него, по сути, не опирается. Сценарий даёт ему примерно три реплики. Хотя нет, вру. Он ещё один раз говорит «всё будет хорошо». Или два? Какая-то странная любовь к этому фильму, граничащая с недоумением, заставляет людей говорить, что Бирн «оттеняет безумие Коллетт». Оттеняет — это щедро. Он в кадре присутствует физически. И это всё, что он там делает.

Ладно, к сути. Третий акт «Реинкарнации» — это та часть, где фильм наконец признаёт, что весь предыдущий арт-хаус был только гарниром к довольно стандартной истории о секте и демоне. Два часа мы сидели в темноте, задавались вопросами — безумие это или сверхъестественное? Наследственность или проклятие? Галлюцинация или реальность? А потом Астер выкатывает голых сектантов в домике на дереве, коронацию демона Паймона и практически монолог-экспозицию, который расставляет все точки разом. Бабушка была в секте. Чарли — сосуд для демона. Все были пешками.

Постараюсь быть помягче, но вообще-то смешно, как весь «интеллектуальный» каркас фильма обрушивается за пятнадцать минут третьего акта. Вся эта неоднозначность — генетика или оккультизм, реальность или бред — оказывается мнимой. Ответ прямолинеен до неприличия: секта, демон, ритуал. Полански снял «Ребёнка Розмари» больше полувека назад и не стал в финале выводить Сатану крупным планом, потому что понимал: зло, которое ты не видишь, работает сильнее. Астер этого не понимает. Или понимает, но не доверяет зрителю. Что, впрочем, одно и то же.

Сравнение с «Ребёнком Розмари» напрашивается само, и оно полностью не в пользу Астера. У Полански финал — это тишина. Розмари подходит к колыбели, видит ребёнка, и мы не видим ничего. Камера на её лице. Тишина. Зритель дорисовывает остальное сам, и от этого жутко. У Астера финал — это парад спецэффектов: одержимая мать парит под потолком и пилит себе голову проволокой (или чем-то там), потом её тело взлетает в домик на дереве, где уже ждёт голая секта со свечами, и демон Паймон наконец вселяется в Питера. Это подробно, это визуально богато, это... абсолютно нестрашно. Потому что страх — это когда ты не знаешь. А тут тебе показали. Всё. С таблицами и диаграммами.

Но возможно, речь идёт вообще не о доверии. Возможно, Астер искренне считает, что его финал — это шок. Что голая секта в домике на дереве и парящее тело — это круто. Что коронация демона в домике на дереве должна заставить зрителя чувствовать экзистенциальный ужас. Мне он заставил чувствовать раздражение — двух часов медитации, из которых выкачали всю радость жизни, оказалось недостаточно, и фильм в последний момент решил добить меня ещё и скатом в самый прямолинейный из возможных финалов.

Есть ещё момент, который меня бесит. Персонаж Энн Дауд — Джоан, подруга из группы поддержки, которая, как выясняется, всё это время была частью секты. Весь её дружеский контакт с Энни — манипуляция, подводка к ритуалу. Это хороший твист? В теории — да. На практике он означает, что единственные человеческие отношения в фильме, единственный момент, когда Энни открывается другому человеку не из семьи, — оказывается подставой. Фильм буквально говорит: ни одному контакту нельзя доверять, всё подстроено. Ну и зачем мне тогда было вовлекаться?

«Реинкарнация» объясняет свой ужас так, как фокусник объясняет свои трюки после шоу — и обе вещи от этого только проигрывают. Можно было не просиживать два часа ради того, чтобы узнать, что бабушка была в секте и всё было решено заранее. Можно было показать это на двадцатой минуте и строить сюжет из попыток сопротивления. Или не показывать вовсе — и оставить зрителя один на один с вопросами. Астер выбрал третий путь: мариновать два часа, а потом всё-таки объяснить всё дешёвой мистикой. Хуже вариант придумать сложно.

Какая разница.

A24 — это такая студия, которая выпускает фильмы, где можно ничего не понять, но всё равно написать в твиттер «разрывает». Это не претензия к студии — они делают бизнес и делают его отлично. Это претензия к экосистеме, в которой «Реинкарнация» стала культовой. A24 научились создавать вокруг своих релизов ауру интеллектуальности: ты смотришь их фильм, ты автоматически чуть умнее, чем парень, который пошёл на очередной кинокомикс. Это маркетинг чистой воды, и он работает. Восторженные рецензии на Кинопоиске, кинокритики, которые соревнуются, кто красивее опишет «гнетущую атмосферу», бесконечные тредовые разборы на реддите — это feedback loop, который питается сам собой и никакого отношения к качеству фильма не имеет.

Я помню, как после выхода «Реинкарнации» интернет наполнился разборами символики. Каждый кадр препарировали. Символ Паймона на ожерелье — нашли. Слово на стене — нашли. Треугольник в композиции — нашли. Люди занимались тем, что играли в квест, и сама игра им нравилась больше, чем фильм. Это нормально для маркетинга — «Бойцовский клуб» тоже разбирали покадрово, — но «Бойцовский клуб» работал и без разборов. Его можно было посмотреть один раз, ничего не знать про вставки и всё равно выйти из зала с ощущением, что тебя ударили в живот. «Реинкарнация» без разборов — это медленное, мрачное, местами бессвязное кино, из которого торчат уши студенческой короткометражки.

«Умный хоррор» — термин, который я ненавижу. Если быть честным, каждый раз, когда кто-то произносит его всерьёз, у меня ощущение, что мне пытаются продать страховку от несуществующей болезни. «Умный хоррор» — это когда в фильме ужасов есть метафора. Метафора есть в каждом фильме ужасов, который когда-либо был снят, — от «Носферату» до «Крика». Одни это делают тоньше, другие грубее, но называть целый поджанр «умным» означает объявить остальное «тупым», а это уже снобизм, прикрывающийся кинограмотностью. «Техасская резня бензопилой» — это про индустриализацию, семью и классовое насилие, и Тоуб Хупер в 1974-м не нуждался в ярлыке «умный хоррор», чтобы это донести.

В силу известных обстоятельств (а именно: фильм безумно поляризовал аудиторию) мы имеем парадокс. Rotten Tomatoes — 90%, критики в экстазе. CinemaScore — D+, то есть зрители, которые реально купили билет и сели в кресло, выходили из зала с ощущением, что их обманули. D+ — это катастрофа. Это хуже, чем у большинства фильмов, которые вы никогда не слышали. Больше всего в этом раскладе удивляет и, что уж там, забавляет то, с какой лёгкостью критическое сообщество отмахнулось от мнения зрителей. «Они не поняли». «Ожидали обычный ужастик». «Не доросли». Может быть. А может быть, люди просто заскучали и разозлились — и это тоже валидная реакция.

Мне неинтересно, как фильм «должен» работать по замыслу режиссёра. Мне интересно, работает ли он на мне. «Реинкарнация» на мне не работает. Страха не было. Дискомфорта — тоже, если не считать дискомфорта от скуки. Семейная травма не прочувствовалась, потому что сценарий не дал ни одного персонажа, за которого хотелось бы переживать: мать — истеричка, отец — мебель, сын — фон, дочь убирают из фильма к первой трети. Ладно, сцена с автомобилем — она да, работает. Одна сцена на весь фильм. Молодцы. Питер везёт сестру с вечеринки, у неё аллергический приступ, он гонит, она высовывает голову в окно — и столб. Тишина. Камера на лице Питера. Он не оборачивается. Он едет домой, ложится спать, а утром мать находит тело. Это страшно. Это по-настоящему страшно, потому что тут есть молчание, есть шок, есть человеческая реакция — точнее, отсутствие реакции, которое хуже любого крика. Если бы весь фильм был на таком уровне, я бы писал другую рецензию. Но весь фильм вообще о другом.

Будет ли «Реинкарнация» переоценена, если её вообще кто-нибудь вспомнит ещё через десять лет? Подозреваю, что нет — она уже заняла свою ячейку в каноне, и рейтинги на агрегаторах не дадут её оттуда сдвинуть. Но мне это неважно. Мне важно, что я дал фильму второй шанс спустя восемь лет, сел с открытой головой, досмотрел до конца — и снова ждал, когда станет страшно, и снова не дождался. А потом ещё два часа изучал в интернете, почему я неправ.