«Мэнди» как опыт расширения сознания — о гиперреальности в кино

«Мэнди» (2018) Паноса Косматоса — это фильм, в определённой степени, невозможный. По началу, его вычурная эстетика неоно-кровавого арт-треша вызывает ощущение взрыва мозга — это не логика бессознательного и сновидения, которую можно встретить у Линча, это логика, скорее, наркомании — логика расширенного сознания, сознания, которое уже не совсем сознание — это стихийные, пульсирующие, витальные воплощения цвета и звука, складывающие эпос об эсхатологической борьбе с вселенским злом.

Шутки о Галактусе, треш-реклама 80-ых, злодей—Антихрист, анимационные вставки, словно катсцены мифологического характера — «Мэнди» переплетает в себе элементы реальности и масскультуры, мифов, эпосов, религиозных историй, чтобы показать...а что показать и есть ли тут вообще цель что-то показывать?

Все эти гипертрофированные образы, больше подходящие анимационному кино («Акира» где-то очень близко, кажется), сводящие эпическое, духовное и максимально материальное воедино, формируют особое мироощущение. Нельзя сказать, что это просто наркоманский бред — это бред, помноженный на поток сознания, облачённый в визуально привлекательные, знакомые, понятные образы, которые функционируют в логике аффекта — скрытых реакций психики, подсознания, воспоминаний, ностальгии и вообще эмоций. Это мир не просто чувствительного, это мироощущение ГИПЕРчувствительного. Что, собственно, служит логичной закономерностью того, как меняется культура.

Вещества, расширяющие сознания, в целом уже давно весьма активно подпитывают массовую культуру — начиная с музыки 70-80-ых, многие жанры которой буквально требуют от слушателя обострённых наркотиками чувств — например, глэм. Чувства должны быть гиперболизированы в потоке нервического экстаза, агрессии, кайфа — как отказ от скуки, конвенции, общепринятого, как форма протеста, обнажение пустоты и желания большего.

Сейчас культура синтезирует и реконструирует панк-культуру конца 20 века и пытается обратить её образы в нечто большее, чем просто протест или пустоту — это именно определённый способ чувствования и обнажения мира, определённый способ говорить о гипертрофированности, болезненности, ложности современного мира. Гиперчувствительность, которую здесь подстёгивает особая материальность — фильм режет, колет, трогает зрителя, он очень сенсорный, даже, в какой-то степени, гиперсенсорный — служит способом проникновения, восприятия, переключения восприятия и виденья мира — гиперчувствительность есть способ особого осознания/ощущения/воплощения духовного/чувственного/телесного, способ проникновения в мир и познание мира. В какой-то степени, то, насколько абстрактные трансцендентные категории затрагивает фильм, формируется именно из того, насколько сенсорными, прощупываемыми, щипящими и пульсирующими образами общается «Мэнди».

Фильм — по сути, о вдохновении на борьбу с демоническим злом Ада, которое пытается уничтожить мир. Об утере красоты, о страшной самоуверенности зла, которое высокомерно пытается возвыситься над нами и использовать, словно недостойных, как питание для себя. Того зла, которое обещает «просветления» под знаком Христа — воплощая, по сути, антихристовское злодейство и извращение Христа.

Облекая мифическое в антимифическое и даже антиэстетическое, «Мэнди» творит болезненно кровавую историю поиска покоя и неотвратимости зла — меняющего обличия, принимая формы сект с приятными людьми, особыми веществами и милыми словами: «Я помогу тебе обрести духовность».

Кажется, духовность — уже переигранное и использованное сотни раз понятие, которое используют для оправдания чего угодно. И чтобы взрезаться в такую фальшивую духовность бензопилой, такие фильмы, обескураживающие сознание, обостряющие наше восприятие и переживание до пределы, кажется, необходимы.

Диалектика получается кровавая, злостная, кричащая. Но очень живая. Потому что напоминает о том, что нужно «идти дальше», «чувствовать больше», «видеть глубже». И для этого не всегда подходят светлые, мирные и привычные образы.